Незнакомец

Одно только представление, что ребенок может когда-то стать его наследником, уже сводило его с ума. Ведь тогда этот ребенок в самом конце — а именно у могилы Леновски — оказался бы победителем, а в понимании Фреда это было ужасно. Поэтому усыновление для него даже не подлежало рассмотрению. А вот приемный ребенок… это было как раз то, что ему требовалось. Что, кстати, еще и приносило ему массу общественного признания за его великодушный поступок. Для него это, видимо, были прекрасные годы.

Боль Мариуса была так велика, что он едва мог переносить ее. Хотелось расплакаться.

Позволить Ребекке обнять себя и утешить.

""Мне нельзя забывать, что она — мой враг. Она предала меня. Она была на стороне других. Даже если сейчас она пытается выглядеть полностью понимающей"".

Наигранно равнодушно — поскольку внутри у него бушевало отчаяние, словно с того времени не прошло и дня, — он сказал:

— Фред, кстати, потом изменил очередность рангов. Кларенс больше не был последним. Им стал я.

— О, Мариус…

Он тяжело вздохнул.

— Ты последний! Теперь он говорил мне это каждый день, почти так же часто, как ""Я во главе!"".

Мне разрешалось есть только после собаки. Я лежал в кровати, и мне было плохо от голода. Посреди ночи Фред звал меня на кухню. Мы с Кларенсом должны были смотреть, как он жарил себе яичницу и с наслаждением съедал ее. А мы были страшно голодны. Затем Кларенсу ставили его миску. И только после того, как он вылизывал все до последней крошки, я получал свой хлеб. Без яичницы. Если мне везло, то еще немного масла. Я был последним. Я был последним. Я был последним!

Мариус выкрикнул эти слова. А затем, будучи не в силах предотвратить это, расплакался.

И согнулся от боли.

— Я мог бы их любить! Ребекка, если б они были хоть немного другими, я бы их любил. Я бы любил их, как своих родителей. Я ведь был ребенком. Я так тосковал по любви. Я так тосковал по тому, чтобы самому любить. Я бы все отдал Фреду и Грете. Все! Свою любовь, свое доверие, свою ласку. Я так хотел этого! Я хотел!..

Он так громко всхлипывал, что весь дрожал.

Ему страстно хотелось, чтобы Ребекка обняла его.

Но она не могла. Ее ноги и руки были связаны, и Ребекка могла лишь беспомощно смотреть на его боль.

2Лавина тронулась. Теперь ничто и никто не сможет ее остановить. Вопрос был только в том, что в конце концов будет ею разрушено.

""Наверное, моя жизнь, — подумала Клара, — вот что будет. Моя жизнь будет лежать в обломках"".

После разговора с Агнетой она как парализованная ждала начала шторма, вторжения катастрофы. Затем последовал звонок комиссара полиции по имени Кронборг, который согласовал с ней личную встречу на следующий день. Таким образом, колесо завертелось.