Одна кровь на двоих

Не глядя на него, она знала, что он брезгливо скривился — ну еще бы! Что за плебс!

— Мария!

Нет, не мог он сдержаться, не мог, и все! Привычка к дрессуре? Никуда не денешь!

— Потому что мы муж и жена! Ну поругались, чего в семье не бывает, ну развелись под горячую руку! Но это ничего не значит! Да, я изменил тебе, обидев тебя этим. И ты не представляешь, как я себя корю..."

"Вот поэтому Машка избегала разговоров с ним! Сначала думала, что надо поговорить, объяснить Юре, что не может с ним жить, а потом поняла, что обречет себя на выслушивание напыщенного бреда человека, который никого, кроме себя, не слышит, и будет эта бодяга длиться бесконечно, пока он не доведет ее до белого каления или дурдома!

— Прости меня, я только сейчас понял, как верность для тебя важна...

«Значит, справки наводил через свои каналы, не было ли у меня в Америке любовника», — поняла Машка.

— ...и я уважаю и одобряю эту твою жизненную позицию.

«Бурные аплодисменты!»

Он помолчал. В профессионально исполняемой декламации авторского текста Юрия Коржа предусматривалась пауза, подчеркивающая степень осознания и уважения к «жизненной позиции». Интересно, что у нас по тексту дальше?

— Мама слегла.

«Ах да, как же я про маму-то забыла?»

— В больнице. Не смогла перенести нашего развода. Сердце. Ты должна съездить, навестить ее, она тебя ждет, все время спрашивает о тебе.

«Пожалуй, он прав, не стоит устраивать балаган, пора заканчивать фарс, а то до утра не рас-хлебаешься!»

Маша посмотрела на него, ровно села в кресле, сняв ноги с кошелки.

— Нет, не должна. Я не должна навещать твою маму, встречаться с тобой и выслушивать всю эту чухню, и общаться с тобой не должна. Я ничего вам не должна! Вы посторонние мне люди. Мы раз-ве-де-ны!

Отвернулась от него, откинулась на спинку кресла, вновь затянулась сигаретой.

Она слишком хорошо все понимала.

Он привык жить в удобстве и комфорте, полном потакании его желаниям, капризам, с бесплатной никогда не возражающей обслугой в ее лице. Маша потому так долго прожила с ним, что процентов на девяносто, а то и больше не слышала, что он говорит, потому что ее мысли были заняты наукой, она работала, обдумывала, даже когда стирала, готовила, занималась хозяйством, и ей проще было сделать, как он требует, чем вникать в суть его желаний.

Он привык самоутверждаться на работе, отфутболивая и мурыжа в коридорах просителей, зависящих от «точки его почерком» на документах, и еще больше самоутверждаться дома за счет безропотно сносящей нотации, поучения жены.

Он любил себя, он был пуп своей вселенной, которая начиналась с него и заканчивалась им же.