Огненная дуга

Соловаров молча поднял мешки, свой и товарища, подал Константинову костыли, потом сказал:

— Ну, двигай за мной, пароход сейчас пристанет…

— Да ты слышал меня или нет?

— Хватит, наслушался, — сурово ответил Соловаров.

— Не хочу я в твою глухомань ехать! От нее до города семь дней добираться будешь, а опоздаешь, — сам же говорил, — реки замелеют и пароходы ходить перестанут. Я уж лучше прямо в собес пойду, пусть меня в инвалидный дом отправят…

— Я тебе и там инвалидный дом обеспечу. Не в ногах счастье, была бы голова на плечах, а ты все ее норовишь потерять…

Он отвернулся от Константинова и пошел в проходные комнаты дебаркадера, на которых была надпись: «Для демобилизованных», не глядя на товарища, который досадливо потоптался на месте и запрыгал за ним.

В комнате Константинов присел на краешек скамьи с выгнутой спинкой, заново покрашенной и пахучей, и принялся свертывать цигарку трясущимися пальцами. И было видно по их поведению, спокойному у Соловарова и злому у Константинова, что происшедшая сцена явилась лишь повторением многих предыдущих, в которых осиливал всегда старший.  Дав Константинову немного успокоиться, Соловаров снова заговорил добродушным тоном:

— Ты у меня через две недели забегаешь, как молодой жеребец. Я тебе такую невесту сосватаю, что ахнешь.

— Оставь, Тимофей, — устало сказал Константинов и откинулся на скамье, судорожно запрокинув бледное лицо.

Соловаров вскочил и бросился с кружкой к эмалированному бачку. Набрав воды, он подбежал обратно и брызнул в лицо Константинову. Тот с усилием открыл глаза. Соловаров поднес кружку к его губам, постепенно приподнимая ее, как поят маленького.

Потом уложил Михаила на скамье, сунув мешок под голову. Человек пять демобилизованных, находившихся в комнате, подошли к ним.

— Обескровел, — сказал один из них.

— Да он здоров, жара только стомила, — нехотя ответил Соловаров.

— Где ранен? — деловым тоном спросил другой с двумя нашивками на груди и с негнущейся рукой.

— На Нейре, — ответил Соловаров.

— Там немцы здорово дрались, — поддержал третий, совсем пожилой солдат. — Лечить его надо, — он кивнул на Михаила.

— Небось дома оклемается, — сказал четвертый весело, — там и стены за него постоят…

— Нет у меня дома, — неожиданно сказал Константинов, с усилием приподнимаясь.

 — Некому за меня постоять. В чужой дом он меня тащит…"

"— Теперь каждый дом — свой, — так же весело сказал четвертый солдат.

— Нет у меня дома, — упрямо повторил Константинов.

— Он что, твой товарищ? — спросил четвертый солдат у Соловарова.

— Да, — ответил Тимофей.

— Плохой товарищ, — сказал четвертый, скучно вздохнул и пошел к своему мешку.