Пленница Хургады, или Как я потеряла голову от египетского мачо

Свою однокомнатную квартиру я собираюсь сдавать, а сама буду жить в Хургаде.

— Как знаешь. Ты уже достаточно взрослая, — со вздохом ответила мать. — Решила похоронить себя заживо — хорони. Когда твоя обезьяна промотает все твои деньги и ты будешь сидеть холодная, голодная и битая, мне не звони. Помощи не будет. Можешь каждый год рожать по маленькой обезьянке и на меня не рассчитывать. Я арабчонка никогда своим внуком не признаю. Так что будь счастлива, дочка.

— Спасибо, мама. Ты всегда можешь меня приободрить и успокоить.

Я надеялась, что мать не сможет уйти после таких страшных слов, произнесенных ею. Мне казалось, что она обязательно все поймет и простит, бросится мне на шею, но этого не произошло. Мать громко хлопнула дверью, а я медленно сползла по стене и заревела.

Весь вечер я сидела в одиночестве, глядя на темный экран телевизора, и ждала, когда позвонит мать и скажет мне о том, что погорячилась. Но не звонила ни она, ни Ленка, не звонил никто из моих друзей и знакомых. Все считали меня сумасшедшей и относились к моей любви как к временному помутнению рассудка, считая, что когда‑нибудь наступит прозрение, но будет уже поздно. Я хотела позвонить маме сама, но пересилила себя, потому что знала, что в сложившейся ситуации она мне не союзник.

Когда сделка была завершена и до отлета в Хургаду оставались ровно сутки, я купила бутылку хорошего коньяка и поехала в косметический салон для того, чтобы попрощаться с девчонками. Все встретили меня очень доброжелательно, закрыли салон, быстренько накрыли стол и стали желать мне счастья в семейной жизни. Ленка села рядом со мной и поцеловала меня в щеку.

— Валя, ты на меня не злишься? — виноватым голосом спросила она.

— За что?

— За то, что я твоей матери звонила.

— Ни черта я не злюсь, она бы все равно все узнала.

— Валюша, ты пойми меня правильно. Я хотела как лучше, но раз ты уже приняла решение, то мы все обязаны с этим смириться.

— Валька, а у твоего египтянина верблюд есть? — поинтересовалась директриса, разливая коньяк по рюмкам.

— Нет у него никакого верблюда, — улыбнулась я, сунув в рот виноградину.

— А он в халате ходит или ему можно брюки носить? — улыбаясь, спросила парикмахерша Нинка.

— Ой, девчонки, ну у вас и вопросы! Вы как дикари, честное слово.

— Валя, ты просто пойми меня правильно, — принялась рассуждать Нинка. — Я в Египте никогда не была. Я его только по телевизору видела. Когда я Египет себе представляю, то я вижу пески, пирамиды, караваны верблюдов и местных мужчин в грязных длинных рубашках и чалмах. Я когда об этих мужиках думаю, то просто мучаюсь вопросом, есть ли у них под рубашками трусы или нет. Мне почему‑то кажется, что они носят свои балахоны прямо на голое тело.

— Не знаю. Мой в рубашке не ходит.

— Ну другие же ходят.