Она моя…

Не помню, но мне кажется, их для того и наняли.

Васель говорил, а его лицо немного осунулось, погрустнело. Было видно, как его сознание блуждает по мрачным закоулкам памяти."

"– Я гулял неподалеку… Любил тогда проводить время в одиночку…Тяжело было адаптироваться в первый год… Рядом никого не было…Потом помню, как накинулся огромный ротвейлер, повалил меня и вцепился с щеку… Я закричал, подбежал наш садовник, прогнал собаку палкой…В тот же вечер обо всем доложили деду. Он приказал пристрелить пса.

. Тогда- то все и стало ясно… Авад взбесился, он считал эту собаку своей собственностью, как и все остальное, стал прилюдно кричать, что хотел, чтобы она меня загрызла или хотя бы изуродовала, чтобы я так не походил на своего папашу… Когда дед дал ему пощечину, тот немного остыл, но потом все равно процедил сквозь зубы, бросая на меня полный ненависти взгляд – ты все равно стал кяфиром (араб. –  неверный), порченным нечистой сукой! В наказание его отослали в деревню у моря, родовое гнездо нашего деда,. Через какое- то время все сделали вид, что ничего не произошло. Даже мы с ним притворились ради деда, что простили друг друга. Укус был глубоким. Дед волновался и хотел прислать пластических хирургов, но я отказался, наотрез. Все понимали, что шрам останется и долго меня уламывали поменять свое мнение, но я так и не захотел. Знаешь, никому этого до тебя не говорил, но на самом деле не захотел, чтобы помнить об этом…Он говорил мне про кяфира и суку, это слышали все окружающие – и думали, что он так просто хочет задеть меня, обидеть как мусульманина, которого укусила нечистая собака… Но мы с ним знали, что на самом деле значат эти слова. Тогда, смотря друг другу в глаза и ненавидя сам факт существования друг друга…. Он говорил это обо мне и моей матери…Женщине иной веры, увезшей меня из этой страны. Я понимал это и почему- то мне хотелось, чтобы этот шрам остался. Я действительно стал чужим им. Нет, я был чужим. Тогда я чувствовал себя именно так. Сейчас, конечно, все это забылось, но я до сих пор рад, что шрам остался. Люди всегда воздвигают памятники –  и на улицах, и в душе. Иначе все забывается. Странно, конечно, но это словно символ того, что я не стыжусь своего происхождения, что никогда ни перед кем не прогнусь… Я сын Сирии, патриот ее до мозга и костей, но от своих корней отказываться не собираюсь…

Влада была потрясена до глубины души.