Осколки тебя

Толкаю дверь, захожу внутрь помещения и останавливаюсь.

Видимо, лицо у меня настолько бледное и отрешенное, что молодой турок лет двадцати шести, взявшийся меня подстричь, не задает лишних вопросов. Он усаживает меня в кресло перед зеркалом и хладнокровно смотрит на рваный срез, в то время, как я прячу глаза от стыда. И это вдвойне обидно, потому что на самом деле мне нечего стыдиться, но все выглядит очень непривлекательно.

Будь я подростком, все было бы проще объяснить — злостью, протестом, да чем угодно! Но я взрослая девушка, поэтому ничего не придумываю, а просто прошу незнакомого парня помочь мне исправить то, что он видит.

На срезе еще остались длинные пряди волос, которые не захватил Картер, и парень без труда может оценить срезанную длину. Он запускает пальцы в мои мокрые волосы, перебирает их… и вдруг широко улыбается — мне очень хочется думать, что это не насмешка. Говорит с акцентом, но искренне желая приободрить:

— Не надо, милая, не расстраивайся! Так даже лучше! У тебя красивая шея, но главная красота — в твоих глазах! Я тебя так подстригу, что все твои недруги захлебнутся от зависти! Вот увидишь!

— Спасибо.

— Хочешь стильную укладку?

— Нет, не хочу.

— И правильно! Тебе она не нужна!

Молодой турок стрижёт, сушит мне волосы, и концы у основания шеи подвиваются в легкие завитки. Мне кажется я сама на себя не похожа — девушка в отражении зеркала выглядит старше и загадочнее, но какая разница. Я легко убираю прядь за ухо, но еще одна падает на щеку и касается подбородка.

Когда я возвращаюсь домой и меня видит мама, мне стоит большого труда не разреветься и не уткнуться ей в плечо. Если бы она узнала, что моя новая стрижка — дело рук сына Райтов, нашим семьям не удалось бы избежать ссоры, а я этого не хочу. Хватит и стычки Картера с Николасом, после которой отношения парней испортились, и теперь их не увидеть вместе.

За плечом мамы стоит отчим и удивленно смотрит на меня. На его хмуром лице редко проступают эмоции, но сейчас он рассматривает меня так, словно видит впервые. Я искренне надеюсь, что моя улыбка не похожа на гримасу отчаяния. Марк не из тех людей, кто прощает другим слабость.

— Лена?.. Девочка моя, ты что с собой сделала?! — мама есть мама, и она стремительно подходит ко мне и поворачивает перед собой. — Так вот вы куда ходили с девчонками? — догадывается. — Решили, что выросли для экспериментов? Но зачем?

— Мне надоели длинные. Я давно хотела их обстричь, чтобы не мешали. Думаешь, мне плохо?

Последний вопрос я задаю с сомнением и надеждой, которую запросто способен расслышать близкий человек. Я спрашиваю маму: «Скажи, ведь все не так ужасно в моей жизни?», и она это чувствует.