Планета Вода

 – Травмы конического рисунка, как если бы в тело втыкали острый и тонкий иглообразный предмет, делая затем медленное воронкообразное движение».

Это не она, это не она, это не она…

За пределами красноватого круга, очерченного светом керосинового фонаря, мир был совершенно черен. По воде молотили колеса буксира, поскрипывал штурвал в руках капитана Трифона, беспокойно ерзал титулярный советник Клочков – всё не мог удобно устроиться у низкого бортика.

Паровой буксир

Темнолесский уезд был размером с небольшую европейскую страну. Предстояло пройти вверх по течению около ста пятидесяти верст, и плыли небыстро.

Главное богатство этого глухого края представлял лес, который сплавляли длинными плотами – в темноте можно было наткнуться на оторвавшееся бревно.

«Повреждения прижизненные. Причина смерти предположительно кровопотеря, либо болевое потрясение, либо, вернее всего, сочетание обоих факторов».

Это не она, это просто чье-то тело…

Фандорина зазнобило. Он накинул английскую охотничью куртку с пелериной (самая лучшая одежда для расследований на пленэре).

По-русски еще не закончилось лето, но местная природа, кажется, тяготела к григорианскому календарю, согласно которому уже настала осень: от воды тянуло могильным холодом. Или только казалось? Капитан был в одной рубахе, с засученными рукавами, и даже хилый Клочков снял галстук и расстегнул воротнички.

– Здесь не написано, сколько всего ран, – скрипучим голосом сказал Фандорин, наконец дочитав заключение. Почерк у врача был неровный, крупный, по виду – несомненно мужской, но подпись стояла женская: «Д-р Аннушкина».

 – Что за доктор Аннушкина? Почему порядка не знает?

– Потому что раньше никогда судебно-медицинских заключений не делала, – охотно откликнулся прокурорский. Ему, должно быть, наскучило сидеть и молчать. – Там другого врача нет, только эта Аннушкина, управляющая местной больницей. Ну а кроме того, сосчитать раны было бы затруднительно. Я несколько раз пытался. Доходил до трехсот и сбивался. Вся поверхность тела истыкана, от лица до ступней. Наверно, так выглядели трупы умерших от бубонной чумы. Жуткое зрелище.

Эраст Петрович стиснул зубы и зажмурился, но тут же снова открыл глаза, потому что явственно увидел картину, от которой в его сердце словно тоже вонзился «острый иглообразный предмет» – и остался внутри: свет лампы; двое чужих, равнодушных людей; обнаженное, изуродованное тело, которое он когда-то любил…

В груди ныло и кололо.

Боль не уходила и, как знал Фандорин, теперь не уйдет. Существовал только один способ от нее избавиться или хотя бы ее ослабить.

Найти гадину, которая это сделала.