Плохие девочки не плачут. Книга 3

Звонить родителям не запрещалось, позволялось устраивать видео-трансляции, юзать Интернет и терзать Ворд бездарными виршами, попутно заливая клавиатуру слюнями и соплями.

Невероятно, но факт: я не бунтовала. Не рвалась на свободу, не требовала индульгенций. Не приставала ни к сутенеру-зануде, ни к амбалам-охранникам. Не устраивала саботаж, не занималась провокациями.

Короче, лишилась вкуса к простым прелестям человеческой жизни.

Повозбухала для проформы и быстро остыла. Стало решительно плевать. В город не хотелось, не тянуло покинуть безопасные пределы спальни, нарезать несколько кругов на свежем воздухе или посидеть в зимнем саду.

Впрочем, ваша покорная слуга не обленилась, не заплыла жиром и не бросила следить за внешностью. Исправно тренировалась, красилась, наряжалась, делала прическу, после выползала на зеленые лужайки. Чисто побродить, чисто сохранить здоровый цвет лица.

Дни проходили однообразно, ночи казались интереснее.

Мы занимались обычным сексом.

Хотя «обычно» — не слишком подходящее определение. Даже зрительный контакт с фон Вейгандом трудно назвать «обычным». От «обычных» вещей не пробирает дрожь, не слабеют колени, не трясет точно в лихорадке.

Магия должна выветриться, эффект одержимости должен отпустить.

Вот только не отпускало, ничего не выветривалось. Категорически ничего.

Мы занимались сексом очень нежно.

Конечно, это случалось и раньше. Не все же плети с кнутами да наручники, не всякий же раз до синяков и чокнутого пульса. Подчас жаждешь традиционно, банально и ванильно, практически без надлома.

Нежно, но не так.

Вечером, завершив неотложные дела, фон Вейганд лично купал драгоценную игрушку. Возвел сей нехитрый процесс до священного ритуала.

Скользил крупными ладонями по влажной коже, проникал везде и всюду, не ведая стыда, не разрешая проявить ответную активность. Мыл длинные волосы, долго перебирал пряди, аккуратно расчесывал, вдыхал неповторимый аромат. Вытирал желанное тело полотенцем, укутывал в мягкий халат.

Гребаный маньяк.

Он начинал издалека, не торопился, растягивал изощренную пытку до бесконечности. Касался стопы, с благоговейным трепетом целовал каждый пальчик, горячим языком исследовал тонкую лодыжку, постепенно двигался выше.

Раздвигал ноги, терся щетиной о внутреннюю поверхность бедра, вырывал из горла приглушенные всхлипы и грешные стоны.

Снова и снова.

Брал неспешно, закрывал рот ухмыляющимися губами, не позволяя кричать. Овладевал медленными, но сокрушительными толчками. Чуть отстранялся и строго приказывал открыть глаза. Ему нравилось смотреть. Наслаждаться нечетким отражением безумия в одурманенном взоре, увлекать за грань, обнажать чувства.

Это не было цунами. Это не было штормом.

Скорее квинтэссенцией тьмы.