Плохие девочки не плачут. Книга 3

— Точно желаешь услышать пример? — интересуется насмешливо.

Не вижу его глаз, однако уверена, в их темноте царит бесовская пляска.

— Ты с кем-то… ну, в общем, ты кого-то, — затрудняюсь с формулировкой, поэтому выдаю напрямик: — Ты превращал в собаку?

— Хуже, — бросает коротко и сухо.

— Что может быть хуже? — вырывается автоматически, звучит неожиданно жёстко и резко.

Фон Вейганд отстраняет меня, пристально изучает, будто рассчитывает следующий ход, и, наконец, иронично произносит:

— Я собираюсь игнорировать этот вопрос.

Отлично.

Надеется, начну настаивать на чётком ответе, умолять о правде, изворачиваться и юлить, применяя различные стратегии и тактики.

Забуду про стыд и совесть, в зависимости от расклада прибегну либо к грязному шантажу, либо к честному наступлению.

Правильно надеется.

— Намекни, — пробный выстрел.

— Зачем? — не сводит с меня насмешливого взгляда.

— Я называю, а ты дай знак, — не реагирую, симулирую избирательную глухоту, набираю побольше кислорода в лёгкие и оглашаю внушительный список: — Педофилия, зоофилия, некрофилия. Хм, фистинг. Можешь сказать, что фистинг — не особо серьёзное извращение, но у меня на сей счёт иное мнение.

Копрофилия, уринотерапия, ну, точнее «золотой дождь»…

— Педофилия, — роняет нарочито спокойно и, поразмыслив, прибавляет: — Я же трахаю ребёнка. Точнее тебя.

— А в целом?

— Я не трахаю детей, если ты об этом, — пожимает плечами, хмурится, пытаясь вспомнить нечто важное. — Пожалуй, моей первой сексуальной партнёрше было около пятнадцати лет. Потянет на преступление? Прошу учесть смягчающее обстоятельство: на тот момент мне едва исполнилось двенадцать. Неизвестно, кого стоит отправить за решётку.

— Ты шутишь? — брови удивлённо ползут вверх, а челюсть почти падает на пол. — Нет, не верю… двенадцать?!

В двенадцать мои одноклассники резались в кэпсы и обменивались наклейками от жвачек, собирая уникальную серию авто. Конечно, девочки уже наводили боевую раскраску а-ля «бывалая соблазнительница» и примеряли первые лифчики.

Но…

Двенадцать лет, бл*ть?!

Кто ему позволил? Куда родители смотрели? А что там за пятнадцатилетняя шм*ра его совращала?

Впрочем, судя по фото из семейного альбома, ещё неясно, кто кого совращал. И, вообще, сложно понять.

Может, это вполне нормальный возраст для первого опыта. Не все ведь дожидаются пенсии как я.

— Относительно последующих пунктов, ты сейчас всё самое страшное и неприемлемое перечислила? — усмехается с видом Люцифера. — Страдания тела ничтожны по сравнению со страданиями души. Мне казалось, данный пункт ты прекрасно уяснила. Или нет?

Крупные ладони ложатся на мою тяжело вздымающуюся грудь, легонько сжимают, опускаются ниже, исследуют линию талии, соскальзывают к бёдрам, стискивают зад, вынуждая вскрикнуть.