Плохие девочки не плачут. Книга 3

Секретарь?

Ловите инструкцию для кофе-машины.

Хотя всё не так критично.

Не бойтесь, будто придётся вкалывать с утра до ночи без каких-либо положительных эмоций. Расслабьтесь, не парьтесь по пустякам.

Работу, вообще, нельзя найти.

Без крутых связей и предварительных договорённостей даже в чебуречную полы мыть не возьмут.

Есть ничтожный шанс свалить заграницу.

Нянчить детишек, досматривать стариков, собирать морошку.

Сплошные искушения кругом.

Где мой цианид?

— Справедливости не найти, — заявляю мрачно. — У одних миллиарды, у других волчья хватка. У некоторых всё вместе взятое.

А у кого-то совсем ничего. Пусто.

Фон Вейганд снова наполняет стакан ромом.

Безотрывно слежу за тёмной жидкостью, после перевожу взгляд, тону в горящих чёрных глазах.

Чувствую жажду.

— Ты себя недооцениваешь, — произносит он и делает глоток.

Как ему удаётся.

Как это возможно.

— Моя противоположность, — губы змеятся в усмешке.

Опять пьёт.

Почему его кадык двигается настолько сексуально.

Почему внизу живота разливается адское пламя. Почему мышцы сводит от напряжения. Почему хочется опуститься на колени и ползти.

Мой Бог.

Повелитель. Хозяин. Господин.

— Зачётный комплимент, — нервно улыбаюсь.

— Не комплимент, — мягко поправляет. — Констатация факта.

— Всё равно приятно, — заверяю поспешно, тереблю край скатерти.

Надо настроиться на позитив.

Подумаем о чем-нибудь весёлом.

О стипендии, которой хватало аккурат на три беляша и входной браслет в «Адмирал». О стажировке в сельской школе. О неизлечимых психических заболеваниях.

— Итак, приступим, — бросаю деловито. — На чём остановились?

Фон Вейганд увлечён алкоголем, игнорирует вопрос.

— На откровенности, — отвечаю самостоятельно. — Признаюсь честно, я ожидала большего. Если не шокирующую исповедь, то хотя бы несколько новых эпизодов в досье.

Проклятый наглец косит под глухонемого.

— Любовь не требует доказательств. Доверие тоже устанавливается по умолчанию. Нет необходимости рассказывать о прошлом в мельчайших подробностях. Можно молчать. В тишине есть особый кайф, — вздыхаю. — Но всему наступает предел.

Гад не балует реакцией.

— Я знаю, что ты убивал, что твои руки по локоть в крови, что на совести полно сломанных судеб.

Знаю, что ничего и никогда не изменится. Ты не выйдешь из игры, — вдруг осекаюсь, борюсь с внезапно подступившими слезами, кусаю уста, пропитанные полынной горечью, и продолжаю: — Но я должна понять, как далеко это зашло.

Закрываю глаза.

— Я хочу понять, — срываюсь на шёпот.

Страшно смотреть.

А не смотреть ещё страшнее.

Веду отсчёт по гулким ударам сердца. Содрогаюсь и трепещу, бьюсь о ледяные каменные стены. Вздрагиваю от жуткого лязга железной решётки.

Keep calm and get ready to die.