Плохие девочки не плачут. Книга 3

— I am always interested in getting new experience (Я всегда заинтересован в получении нового опыта), — насмешливо парирует Мортон.

— I thought you had enough (Я полагал, вы получили достаточно), — припечатывает мрачно.

Намек на эпизод в массажном кабинете или стоит копнуть глубже?

— I am young and I am eager to learn (Я молод и жажду учиться), — не изменяет ироничной манере, однако отстраняется.

Возможно, ситуация устаканится.

— I will give you a lesson (Я преподам вам урок), — криво улыбается фон Вейганд.

Нет, едва ли.

— I look forward to it (Жду с нетерпением), — хмыкает Гай.

Звери метят территорию, лучше не встревать, не лезть между двух огней.

— And will you give a lesson to me? (А мне преподашь?) — бесцеремонно врывается в беседу треклятая сенаторша. — I would love to break at least one more table. (Я бы с удовольствием сломала по крайней мере еще один стол).

Теперь и мне очень хочется что-нибудь пометить.

— Do you remember? (Помнишь?) — дрянь подается вперед, фамильярно кладет ладонь на бедро фон Вейганда.

Мои глаза округляются помимо воли.

Охр*неть.

Что это за мода лапать чужое?

— I remember (Помню), — он перехватывает ее запястье, ледяным тоном произносит: — How to break (Как ломать).

Гадина затыкается.

А я не сдерживаю эмоции.

— Kurwa (С*ка), — выдаю практически беззвучно, стискиваю сумку изо всех сил.

— Не ругайся, — бросает фон Вейганд с обманчивой мягкостью. — Иначе придется вырвать тебе язык.

Горячая рука накрывает мои враз заледеневшие пальцы.

Свет гаснет. Ядовито-бордовый занавес раскрывается, взлетает вверх, собираясь идеальными складками. Раздается игривая мелодия.

— Я случайно встретила Гая Мортона в соборе, — признаюсь скороговоркой.

— Ты не обязана оправдываться, — отвечает ровно.

Легкий и забавный ритм наполняется тревожными нотами.

На мгновение музыка исчезает, затихает почти полностью, а после возвращается, робко и осторожно, будто крадучись. В ней открываются новые грани.

Когда начинают петь, не понимаю ни слова. Хоть прежде и учила итальянский, далеко не продвинулась.

Тогда почему пробирает? До костей, до дрожи. Подступают непрошеные слезы, срываются вниз с трепещущих ресниц.

Черт, требую перевод.

Впиваюсь взглядом в сцену, жадно пытаюсь уловить суть.

— Это пролог, — заявляет фон Вейганд, вновь проникая в мои мысли. — Рассуждения о театре.

Правдивы ли страдания актеров? Где истина, а где ложь?

Закусываю губу, стараюсь не завопить в голос.

— Мы живем и любим как люди, — цитирует он, склоняется ниже и опаляет жарким шепотом. — Загляните в наши души, забудьте, что перед вами комедианты.

Просто совпадение, извечная тема.

Грустные клоуны, вынужденная необходимость притворяться, примерять разные образы. Ничего принципиально нового. Заурядная банальщина.

— Складно поют, — киваю. — И костюмы интересные.

Воцаряется тишина.

Мое сердце бьется слишком громко. Мигом выдает волнение.