Поэт и Русалка

Стоя в уголке у белой колонны, Пушкин ловил обрывки разговоров, — в том числе и на языках, о которых он не имел даже приблизительного понятия, из какой части света они могут происходить — судя по всему, общество собралось причудливое.

Ну, а то, что удалось расслышать на языках, которыми он владел, ни малейшего интереса не представляло — обычная пустая болтовня светского приема. Никто не обращал на них внимания, не набивался в собеседники, разве что маски, принадлежавшие прекрасному полу, порой обжигали откровенными взглядами, что опять-таки прекрасно сочеталось с традициями маскарада.

— Вообще-то, мне здесь начинает нравиться, — сказал барон, провожая долгим взглядом рыжеволосую маску, судя по скудному одеянию из прозрачной кисеи, не иначе как вакханку. — Отроду не бывал на маскараде… А ведь недурно.

— Я вас понимаю, друг мой, — сказал Пушкин. — Эти грациозные изгибы ее фигуры дают почву для философических размышлений на эстетические темы…

— Да какие там размышления? Хороша, стервочка…

— Догоните ее и попробуйте завязать знакомство. На маскараде царит некоторая простота нравов…

— Нет уж, — сказал барон, с сожалением провожая взглядом исчезнувшую в пестрой толпе рыжеволосую.

 — Постараюсь держаться поближе к вам, мало ли что… Ну, где же ваша прелестница, нуждающаяся в помощи рыцаря, чтобы освободиться от злого волшебника?

— Пока что я не вижу никого в ожерелье из красных самоцветов, — сказал Пушкин. — Давайте поднимемся на балюстраду, оттуда легче будет ее высмотреть…

Справа была широкая, устланная алым ковром лестница, ведущая на беломраморную балюстраду, окаймлявшую зал на высоте не менее, чем три человеческих роста.

Друзья поднялись по ней, уступая порой дорогу расшалившимся маскам, со смехом сбегавшим вниз. Неловко повернувшись, чтобы его не сшибла с ног прямо-таки взапуски несущаяся вниз парочка в нарядах времен крестовых походов, — Пушкин задел рукой за край мраморного бруса, на манер перил венчавшего невысокие, по пояс человеку, колонны ограждения. Сердоликовый перстень царапнул по мрамору и едва не соскочил с пальца, Пушкин вовремя его подхватил и зажал в кулаке. Глядя на толпу внизу, лениво прислушиваясь к жужжанию разговоров, рассеянно поиграл кольцом, крутя его меж пальцами, а потом из чистого озорства вставил в глаз, как монокль…

И невольно отступил на шаг — так разительно изменилось все вокруг: зал и лестницы, люди в маскарадных костюмах и оркестр.

Левым глазом он видел одно, прежнее, зато правым, сквозь кольцо — совершенно другое, обе картины накладывались одна на другую, вызывая головную боль и рябь в глазах, и он быстренько прикрыл левый, невооруженный, так сказать, глаз…

Жуткое предстало зрелище.