Поэт и Русалка

 — В соответствии с циркуляром — чего ваша душенька желает.

— Мне срочно нужно в Сарское… Верхового коня, из лучших.

— У нас все лучшие, сами знаете, одров не держим-с, не какой-нибудь Мелитопольский драгунский…

— Коня, немедленно… и двух-трех жандармов. На всякий случай, могут понадобиться…"

"— Извольте, — сказал Чарута, вышел в сенцы, и слышно было, как он непререкаемым тоном отдает распоряжения, сопровождая их истинно кавалерийскими фиоритурами. Вернувшись, ротмистр сказал чуточку покровительственно: — Как видите, все устроилось в лучшем виде, уже через пару минут… Что стряслось, могу я знать, или…

— Собственно говоря, ничего еще не стряслось, — сказал Пушкин, от нетерпения переступая на месте. — Но, возможно…

Он решился — показалось, что, произнеся это вслух, сможет снять с себя хоть чуточку тяжелой ноши. И закончил со спокойствием, поразившим его самого:

— Возможно покушение на государя…

— Так-так-так, — сказал Чарута, не изменившись в лице, разве что самую малость щурясь. — По нашей, стало быть, линии?

— Похоже.

Совсем уж тихо Чарута спросил:

— Может, весь эскадрон поднять в седла?

— Вряд ли, — сказал Пушкин. — Это… это бессмысленно, соль тут не в количестве людей…

— Маслом каши не испортишь.

— Нет, — сказал Пушкин. — Может случиться все же, что мы будем выглядеть смешно, глупо, нелепо… Ага, я слышу, все готово? Извините, ротмистр, не до разговоров, нужно успеть, вдруг я все же угадал правильно…

Ротмистр Чарута не пошел вслед за ним сразу, но через некоторое время отворил дверь и направился из дома, бормоча себе под нос:

— Это светский франтик может бояться выглядеть смешным, глупым и нелепым, а хороший жандарм таких глупостев опасаться не должен…

Постояв все же на крылечке в задумчивости, он в конце концов тряхнул головой, словно бросаясь в воду, перегнулся через перила и крикнул подчаску:

— Сафронов! Ну-ка, ко мне живенько! — И, когда тот подбежал, распорядился словно бы даже с ленцой, совершенно невозмутимо: — Кликни-ка, голубь, нашего Моцарта, пусть бежит с трубой со всех ног, и боевую тревогу по эскадрону!

Не прошло и минуты, как сигнальная труба завела пронзительную, чистую, тревожную трель.

Еще примерно через четверть часа некий светский франт, чье имя для Большой Истории несущественно, округлив глаза в восторженном ужасе, живописал двум добрым знакомым, точно так же одетым, словно лондонские дэнди:

— На сей раз, господа, Александр Сергеевич Пушкин в своих проказах определенно перегнул палку и хватил через край. Боюсь даже думать, чем дело может кончиться.