Пограничники Берии. «Зеленоголовых в плен не брать!»

– Ты слово «треба» забудь, – посоветовал рослый хуторянин в добротной польской куртке и армейских яловых сапогах. – Нет у нас ничего, кроме яблок на ветках. Корзину или две продадим, так и быть. И сматывайтесь, пока германец не пришел. Мы вас не выдадим, так и быть, но Советская власть кончилась. Немцы уже во Львове, и возврата не будет.

Он что-то сказал женщинам, повернулся, чтобы уйти, но Зиновий Лыков с перемотанной правой рукой, обозленный от боли и голодухи, с силой наступил ему на носок сапога своим разбитым башмаком сорок пятого размера.

– А ну стой, рожа фашистская! Тебя товарищ старшина никуда не отпускал.

Хуторянин оттолкнул Лыкова.

– Смотри, вторую клешню потеряешь!

Мальцев, встряхнув его за шиворот, посадил на траву.

– Сымай, сукин сын, красноармейские сапоги! Живее! – командовал Лыков.

У крайнего дома появились трое молодых мужиков с винтовками. Одна из женщин заголосила:

– Спасайте, сынки!

Мальцев вскинул автомат, Будько вытянул маузер, а Василь Грицевич умостив винтовку на сруб колодца, предупредил женщин:

– Поберегите сынков. Я без промаха любого свалю.

Несколько минут длилась напряженная пауза, невыгодная для красноармейцев.

Неизвестно, кто прибежит еще. Грицевич выцеливал наиболее агрессивного из парней, палец лежал на спусковом крючке.

– Уходите, хлопцы, от греха, – добродушно посоветовал Яков Павлович Будько. – Война не шутка, а пулю не воротишь. И хутор сгорит, и новые кресты на кладбище появятся."

"Обстановка немного разрядилась. В обмен на червонцы жители вынесли корзину прошлогодней вялой картошки, несколько брусков желтого, твердого, как подошва, сала. Добавили горку сморщенной свеклы и редьки.

– Больше ничего нет? – спросил Будько.

– Нема. Германцы все забрали. Вон яблок натрясите в свои мешки.

– Ладно, пять минут у нас есть, – сообщил старшина. – Будем дезертиров искать и краденое военное имущество. Мародеров к стенке! Церемониться с ними нечего.

Будько потерял терпение. Возвращение группы ждали три сотни голодных ртов, раненые, мечтавшие заглушить боль хоть на часок стаканом самогона. Хуторяне поняли грозившую опасность. Если с маузером, то из НКВД! Перевернут все вверх дном, а награбленного военного барахла в любом хуторе хватало.

Чтобы не дразнить москалей, погрузили на повозку мешка три картошки, пригнали двух овец, худых, запаршивевших – жрите, не жалко! Принесли немного хлеба и перелили в приготовленную канистру литров восемь самогона.

Зиновий Лыков пытался забрать сапоги – ведь наши, советские, с погибшего сняты! Но Будько запретил:

– Не доводи людей. Разойдемся миром.

Едва ушли из хутора, там началась свара, делили пачку червонцев. Громче всех кричали женщины, вырывая друг у друга банкноты. Посмеялись, но вскоре стало не до смеха.