Полина Сергеевна

Зачем Ксюше, энергичной, разбитной, шумной, ведущей вольную жизнь, презирающей авторитеты, Вера Михайловна — пожилая, допотопная, пыльная, архивная? Ксюша что на русском, что на английском разговаривала как геймер, чей словарь ограничивается двумястами словами, из которых треть — примитивные неологизмы. Речь Веры Михайловны, особенно при общении с Ксюшей, была нарочито правильной, книжной, со множеством «извольте, сударыня», «не обессудьте», «соблаговолите».

— Когда я вас слушаю, — говорила Полина Сергеевна, — мне кажется, что разговаривают Раневская из «Вишневого сада» и бандитка из «Бонни и Клайда».

Инициатива общения, безусловно, принадлежала Ксюше, именно она испытывала в нем потребность. Если у Веры Михайловны и проявлялись когда-то материнские инстинкты, то не слишком сильные, да и те были давно погребены под завалами тысяч чужих жизней, о которых она прочитала. По ее судьбе прошелся тяжелый каток великой любви, размазал, растоптал и глубоко вдавил в землю ростки всех иных чувств, кроме тех, что требовались самому катку.

Вера Михайловна не горела желанием по-матерински опекать Ксюшу, но не могла отказать девушке, чьи родители, честолюбивые буржуа-обыватели, кичились купленной машиной, построенной дачей и отдыхом на Канарах, а сами при этом говорили «ложить» и «калидор». Дядюшка, вечный депутат всех созывов, забронзовел от кончиков ногтей на ногах до плеши на макушке."

"Пообщавшись с дядюшкой Ксюши, Вера Михайловна рассказывала подруге:

— Это какой-то новый, поразительно мутировавший человеческий тип. Полинька, у меня было ощущение, что я общаюсь с этим… как же его? Золотой робот в «Звездных войнах»?

— Три-пи-о.

— Верно. Только больших размеров и не восторженно-глупый, а какой-то… я не нахожу определений. Если позолотить гоголевского Городничего, все равно не получится точного образа. Он принимал меня в своем кабинете, большей частью вещал сам, но и задавал вопросы по моим анкетным данным. Я настолько растерялась, столкнувшись с неведомой раньше особью, что блеяла не помню что. Если бы обнаружилась и заговорила статуя Давида, я бы растерялась меньше.

— Зачем ты к нему вообще отправилась?

— Ксюша упросила. Ее родителей и дядюшку волновало мое влияние на девушку. Поскольку я блеяла, мое влияние было признано неопасным.

— А что сама Ксюша сказала?

— Ты ведь ее знаешь. Хмыкнула: «Не берите в голову, мама говорила, что когда дядя был маленьким, он обожал вытаскивать из носа козявки и поедать их».

Ревность Ксюшиной мамы, которой не могло нравиться, что дочь к какой-то полунищей архивной мыши относится трепетнее, чем к ней самой, постепенно сошла на нет.