Дремлющий демон Декстера

Яворский уставился на них, с отвисшей челюстью, не в состоянии двинуться с места; и тут сзади появился я с ножом к горлу.

— Не двигаться и не шуметь, — сказали мы.

— Э, послушай… — произнес он.

Я слегка повернул кулак с ножом так, что его кончик слегка воткнулся в кожу под подбородком. Яворски взвизгнул, когда оттуда брызнула такая огорчительно-ужасная и тоненькая струйка крови. Так напрасно: ну почему люди не хотят слушаться?

— Я же сказал — ни звука, — снова сказали мы, и он успокоился.

Теперь единственными звуками были потрескивание клейкой ленты, дыхание Яворски и тихий смех Темного Пассажира. Я заклеил ему рот, куском драгоценного вахтерского медного провода связал руки и подтащил к другому штабелю плитки, также упакованному в полиэтилен. Еще через несколько секунд он уже был скручен, как сноп, и привязан к импровизированному столу.

— Поговорим, — сказали мы мягким и холодным голосом Пассажира.

Он не знал, разрешено ли ему разговаривать, а клейкая лента так или иначе не давала этого делать, поэтому он молчал."

"— Давай поговорим о девчонках, — сказали мы, отклеивая ленту со рта.

— Я-а… о-о чем эта-а ты? — произнес он. Звучало не очень убедительно.

— Думаю, ты знаешь о чем, — сказали мы.

— Ну… не-е, — ответил он.

— Ну… да, — сказали мы.

Возможно, я начал говорить слишком мудрено. Время заканчивалось, да и весь вечер заканчивался. А он вдруг осмелел. Посмотрел в мое сияющее лицо.

— Ты что, коп? — спросил он.

— Нет, — ответили мы, и я срезал ему левое ухо.

Оно было ближе. Нож у меня острый, и какое-то мгновение он не мог поверить, что это происходило с ним, что он навеки и навсегда теперь останется без левого уха. Поэтому, чтобы он поверил, я уронил ухо ему на грудь. Глаза его стали огромными, легкие заполнились, приготовившись к крику, но я засунул ему в рот моток клейкой ленты как раз перед тем, как он это сделал.

— Ни то ни другое, — ответили мы. — Случаются вещи и похуже.

И, конечно же, определенно они случаются, только пока ему об этом знать рано.

— Девчонки? — спросили мы мягко-холодно, подождали всего мгновение, глядя в глаза, чтобы убедиться, что он не будет кричать, а потом вынули кляп.

— Иисусе, — прохрипел он. — Мое ухо…

— У тебя есть еще одно, такое же хорошее, — ответили мы. — Расскажи нам о девочках на этих фотографиях.

— Нам? Что ты имеешь в виду? Иисусе, больно же! — захныкал он.

До некоторых просто не доходит. Я снова засунул пленку ему в рот и приступил к работе.

Я почти увлекся: в таких условиях работа спорилась. Сердце гнало как сумасшедшее, и мне приходилось сильно напрягаться, чтобы рука не дрожала. Но я продолжал работу, исследуя, ища нечто, что всякий раз ускользало от меня. Это захватывало и в то же время ужасно разочаровывало.