Прости меня, если сможешь

Чертова упрямого носорога, которого мне так отчаянно хотелось спасти. И я сорвалась, я сказала ему то, что он не должен был слышать. Дура. Надо было лепетать чушь про жажду получить прощение, быть полезной, да что угодно, но только не то, что думала на самом деле! Тернер в ту проклятую ночь кризиса пробрался мне в душу, засел там занозой, и пока я делала вид, что мне это совершенно не мешает, мерзкий осколок вошел еще глубже, да так глубоко, что, чтобы его вытащить, придется просто разворотить к чертям вообще все.

Я по Эзре не рыдала так, как сейчас, надраивая желтое дерево в темных разводах. Я плакала от бессилия. От безысходности. От окончательного понимания того, чем закончилась война. Травяная настойка и наперсток крови вместо того, чтобы облегчить страдания одного человека, теперь загонят в могилу другого. Мне остро хотелось вцепиться в браслеты зубами, содрать их пусть даже вместе с кожей, и сбежать, сбежать как можно дальше. Но вместо этого я стояла и елозила щеткой по дереву, и размазывала слезы по щекам тыльной стороной ладони.

Погруженная в собственные переживания, я услышала шаги, только когда под ними долго и пронзительно скрипнул старый чердачный пол. Я замерла на мгновение, сдерживая очередной всхлип, а потом принялась тереть еще ожесточеннее.

— Уходи. Я обещаю, что больше не полезу к тебе со своими идиотскими инициативами, — голос звучал прерывисто, но это можно было списать на физическую деятельность и запыхавшееся дыхание. — Я уберу здесь, и даже если дом перероют с магической лупой, никто не найдет следов темной деятельности. Можешь быть спокоен.

Шаги замерли, но назад не повернули. Я чистила, Мэтт молчал. Тишина становилась все более осязаемой, мне ужасно хотелось повернуться, швырнуть в него этой щеткой, как я сделала бы во время любой другой пустяковой ссоры, но я стиснула зубы и делала свое дело.

Мэтт продолжал молчать. И в какой-то момент я даже озадачилась, а тут ли он? Может, он уже, послушавшись меня, ушел, а я не заметила? Нафантазировала себе буравящий спину взгляд, и психую, тогда как носорог давно уже внизу и плевать хотел на опасную подопечную. Отложив щетку, я сполоснула руки в тазике с чистой водой, плеснула и на лицо, вытерлась и только тогда обернулась — не ушел.

Тернер сидел на огромном старом продавленном диване, и терпеливо дожидался пока я то ли закончу, то ли перебешусь. То ли перебешивался сам. Про диван этот я вообразила себе историю, будто кто-то так любил его, что не захотел расставаться, когда пришел срок, и вместо того, чтобы избавиться от рухляди, затащил ее в свое убежище на чердак. Где в тишине и одиночестве, можно было валяться на нем и купаться в запахе трав…

Мэтт не валялся, он сидел, по привычке вытянув ноги и откинув голову на потертую спинку.