Эра милосердия

Из-под одеяла вылезла взлохмаченная жегловская голова, и хриплым со сна голосом он спросил встревожено:

— Алё, мы с тобой не проспали?

— Давай вылезай скорее, сейчас чай будет…

К чаю у нас было четыре пакетика сахарина, котелок варёной картошки, холодной правда, но всё равно вкусной, с тонкой солью «Экстра», и две банки крабов. Я купил крабы позавчера в соседнем магазинчике — их продавали вместе с белковыми дрожжами без карточек, и весь магазин был заставлен пирамидами, сложенными из блестящих баночек с надписью «СНАТКА» и «АКО».

— Конечно, краб — это не пища, — рассуждал Жеглов за столом.

 — Так, ерунда, морской таракан. Ни сытости от него, ни вкуса. Против рака речного ему никак не потянуть. Хотя если посолить его круто и с пивом, то ничего, всё-таки закусочка. Но едой мы его признать никак не можем…

Я, как ответственный за продснабжение, обиделся:

— Ты же сам просил меня карточки не отоваривать за эти дни, приберечь к праздникам, — может толковое что-нибудь выкинут! У нас за целую декаду карточки сохранились, а ты бубнишь теперь!

— А я разве что? Правильно действовал.

Но знаешь, если еду поругать, то себя самого выше понимаешь. А с собой имеем что-нибудь? Там ведь на свежем воздухе жрать как волки возжелаем…

— Вон я уже в авоську упаковал харчи. Рацион, значит, такой предлагается: два гороховых брикета-концентрата, буханка хлеба, три луковицы-репки, небольшой шматок сала и три куска рафинада натурального. Заварка чайная само собой. Хватит?

— Хватит. Может, крабов ещё пару банок возьмём?

— А тебе там пива к ним не заготовили, — ехидно сказал я.

— Стану я на вас надеяться, — хмыкнул Жеглов и, нырнув за диван, вытащил оттуда поллитровку.

 — Подойдёт?

— Живём, — засмеялся я. — Вот только ехать мне не в чем — ботинки совсем развалились.

— А сапоги?

— Да ты что, Жеглов? Они же у меня теперь единственные — хромовые, офицерские, — а я в них по глине там топать стану? В чём мне тогда завтра-то ходить?

— Плюнь! Живы будем — новые справим.

— Ну нет, — не согласился я. И отправился к Михал Михалычу.

А Жеглов натянул свои щёгольские сапожки и почистил их ещё на дорогу, словно собирался не на огороды, а к руководству.

Он уже совсем был готов, когда я вернулся — в отрезных подшитых валенках с кожимитовой подошвой и простроченными носами. В придачу они ещё были маловаты.

— Брось людей смешить, — сказал Жеглов. — Солнце на улице, а ты в валенках…

— Ничего, ничего. Я ведь не танцевать еду, а работать, так что посмотрим ещё, кто кого насмешит…

Мы шли по городу, утренне просторному, воскресному, и солнце уже стало жёлтым, мягким, а воздух я прямо разгребал горстями.