Эра милосердия

Мы вышли на Цветной бульвар, и я подумал о том, как мы всё время неотвратимо крутимся вокруг места, где убили Васю Векшина; что бы ни происходило, мы так или иначе выходили сюда, и я не мог понять, случайность это или есть какой-то тайный смысл в том, что мы снова и снова попадаем на Цветной.

Перешли мы через трамвайную линию и отправились в глубь Сухаревского переулка. Жеглов покосился на меня и спросил:

— Ты чего надулся, как мышь на крупу?

— Я? Ничего я не надулся! Это тебе показалось…

— Ха, показалось! А то я не вижу.

— А если видишь, то чего спрашиваешь?

— Ох, Шарапов, беда мне с тобой — сколько же ещё тебя надо будет учить? Со временем ты уразумеешь, что оперативная работа требует доверия собеседников, спокойствия в разговоре, что всякий третий гораздо более лишний, чем в любви!

— Зачем же ты меня с собой взял? Чтобы с места на место не скучно было ходить?

Жеглов весело засмеялся:

— Как зачем? А если мой собеседничек захочет меня ножиком потрогать? Они ведь люди ужасно грубые и нервные…

И я так и не понял, всерьёз говорит Глеб или шутит, потому что он оставил меня неожиданно в какой-то подворотне, пробормотав:

— Одну минутку… — И постучал в окно бельэтажа — «тук-тук».

И ещё три раза подряд — «тук-тук-тук». В окне погас свет, мелькнуло чьё-то лицо за стеклом, приплюснулось блином и исчезло. Жеглов пошёл во двор, сказав мне:

— Ты тут на лавочке посиди пока…"

"Всклокоченная старуха прошагала от дверей к сараям, в тени которых пристроился Жеглов, и что-то они там долго бурчали промеж себя, и старуха рокотала, как мотор на больших оборотах, и Жеглов её укрощал всё время:

— Понятно, понятно… Бабаня, не определяйте голосом… Тише… Да не гудите вы так!.

.

Потом мы поднялись по Сухаревскому, пересекли Сретенку и через Даев переулок начали петлять по проходным дворам, по каким-то задворкам вышли на Ананьевский. Я не выдержал и спросил:

— Ну что?

— А ничего! — беззаботно сказал Жеглов. — Не знают они ни хрена…

И здесь с кем-то разговаривал Жеглов в подъезде, и лица этого мужика я тоже не видел. В троллейбусе проехали по Мещанке и сошли на Капельском, и тут возобновился наш головокружительный обход по бесчисленным проходным дворам, тупикам, по баракам, старым покосившимся домишкам, и только по своей военной привычке ориентироваться в направлении я смекал, что мы постепенно смещаемся к Каланчовке, к трём вокзалам.

Было, наверное, уже около полуночи, когда весело насвистывающий Жеглов спустился с чердака шестиэтажного дома около железнодорожной насыпи у Ленинградского вокзала. Он подталкивал перед собой невероятно чумазого парнишку и говорил ему:

— Ты, Рублик, не шелапутничай больше — иди и скажи, что от меня, там примут, а я завтра позвоню обязательно, всё будет в порядочке.