Эра милосердия

Никто ведь не видел, как ты номерок у англичанина увёл, а с шубой задержана Волокушина — тебя ведь там и поблизости не было. Так что мы её будем судить, а ты иди себе. Иди спокойно…

— А я?! — закричала Волокушина.

— Вы, милая моя, будете отвечать по всей строгости закона, — развёл руками Жеглов. — А приятеля вашего, Светлана Петровна, мы отпустим. Ты, Ручечник, свободен. Пошёл вон отсюда…

— Но я не хотела! Я не виновата! Я думала… — забилась в вопле Волокушина."

"— Иди, Ручечник, иди, не свети здесь. Ты нам мешаешь, — сказал резко Жеглов, и Ручечник вялой, скованной походкой двинулся к выходу, всё ещё не веря в то, что ему разрешили уйти.

— Шарапов, проводи его на улицу, — кивнул мне Жеглов и еле слышно, одними губами, добавил: — До автобуса…

Я вытолкнул Ручечника в коридор, и он всё ещё двигался сонным заплетающимся шагом, но не прошли мы и половины коридора, как он повернулся ко мне:

— Спасибо, я дорогу знаю…

— Да нет уж, — засмеялся я. — Со мной будет надёжнее.

Мы прошли несколько шагов, и я ему доверительно сказал:

— Через день-другой поймаем мы Фокса, вот он порадуется, что взяли тебя за руку, поговорили о нём немного и сразу отпустили, а подельщицу посадили…

— Я вам, суки лягавые, ничего не говорил! — заорал Ручечник.

— Не говорил, так скажешь, — пообещал я и увидел, что навстречу мне идут Пасюк и Тараскин. — Вот вам особо ценный фрукт.

— Это что за персонаж? — поинтересовался Тараскин.

— Настоящий уголовный кореш. Он Фокса сдавать не хочет, ножа от него словить опасается, а женщину, которую втравил в уголовщину, оставил за себя отдуваться.

— Парень гвоздь — сам в стену лезет, — ухмыльнулся Тараскин.

— Отведи его в «фердинанд» и подожди нас — мы скоро все придём. На обыск поедем, к ним домой…

— Меня отпустили! — заблажил Ручечник. — Не имеешь права меня задерживать — тебе старший приказал!

— Иди, иди, не рассуждай, — сказал Тараскин. — Твоё место в буфэте!

Я вернулся назад, в кабинет администратора, и в этот момент в полутёмных коридорах загорелся пригашенный свет, зашумели люди, зашаркали подошвами, засуетились вокруг — это окончилось первое действие, антракт. Вот те на! Мне показалось, что минули часы — столько всякого напроисходило с нами, — а там только одно действие протанцевали.

Жеглов устроился на ручке кресла, в котором сидела Волокушина, и голос у него был такой, будто они в парке на скамеечке про жизнь и про чувства свои высокие беседуют.

— Светлана Петровна, вы мне глубоко симпатичны, только поэтому я веду с вами эти занудные разговоры. Вы поймите, что проще всего мне было бы отправить вас сейчас в тюрьму, а дней через двадцать ваше дело уже кувыркалось бы в суде.