Эра милосердия

 — Чай, свои, не чужие…

— Это я от удовольствия, — пробормотал я смущённо.

— Тихарь же ты, Шарапов, — мотал сокрушённо головой Тараскин. — Хоть бы словечко сказал…

— А что я тебе должен был говорить? — спросил я растерянно.

— Шарапов, я о тебе заметку в нашу многотиражку напишу, — пообещал Гриша.

— Да бросьте вы, в самом деле!

И в это время появился Жеглов. Он меня в первый момент, по-моему, не узнал даже и собирался пробежать мимо и, только поравнявшись, заложил вдруг крутой вираж, присмотрелся внимательно, оценил и сказал Мамыкину:

— Учись, каких орлов надо воспитывать! Не то что твои задохлики!.

.

Даже мамыкинские «задохлики», стоявшие тут же, рассмеялись, и я сам был уже не рад, что стал предметом всеобщего обсуждения и рассмотрения. А Жеглов, одобрительно похлопывая меня по спине, сказал:

— Вот когда за работу в МУРе тебе столько же нацепят, сможешь сказать, что жизнь прожил не зря.

И не будет тебя жечь позор за бесцельно прожитые годы…

Ребята гурьбой отправились в зал, а я стал прохаживаться в вестибюле. Подходили знакомые и неизвестные мне сотрудники, многие с жёнами, все принаряженные, праздничные, торжественно-взволнованные. Прошагал мимо начальник отдела Свирский в чёрном штатском костюме, на лацкане которого золотом отливал знак «Заслуженный работник НКВД», в красивом галстуке.

Около меня он на минуту задержался, окинул взглядом с головы до ног, одобрительно хмыкнул:

— Молодец, Шарапов, сразу военную выправку видать. Не то что наши тюхи — за ремень два кулака засунуть можно. — Он закурил «беломорину», выпустил длинную синюю струйку дыма, спросил: — Ну как тебе служится, друг?

— Ничего, товарищ подполковник, стараюсь.

Хотя толку пока от меня мало…

— Пока мало — потом будет много. А Жеглов тебя хвалит… — И, не докончив, ушёл."

"Наверху в фойе играл духовой оркестр, помаленьку в гардеробе стали пригашивать огни, а Вари всё не было. Я сбежал по лестнице к входным дверям, вышел на улицу и стал дожидаться её под дождём.