Эра милосердия

И ещё меня томила мысль, что, может быть, правда есть в поверье: если пить из одного стакана, то можно узнать тайные мысли; и мне мечталось, чтобы Варя узнала из моего стакана все мои мысли о ней и ничего бы мне не надо было говорить ей о счастливом найдёныше и наших пяти сыновьях.

Подошёл Мамыкин, сказал со смехом:

— Наш стол вашему кланяется! — И протянул Варе огромную, яростно жёлтую, насквозь просвеченную солнцем пшёнку — горячий кукурузный початок, заботливо присыпанный крупной серой солью. — Ешь, Варюха, на здоровье…

Варя укусила кукурузу, и это было очень смешно — будто на жёлтой флейте играла, — потом передала её мне, а я и попробовать не успел: Жеглов выхватил и так грызанул початок своими ослепительными резцами, что там после одного его укуса зёрен осталось не больше половины.

Пришёл Боря Шилов приглашать Варю на танцы, но Жеглов упредил его, строго сказав:

— У тебя, Шилов, компас есть? Вот и иди, и иди, и иди…

И сам повёл Варю танцевать вальс. Я смотрел на них и мучился даже не от ревности, а от того, что Варя сейчас весело хохочет в объятиях Жеглова и он чего-то ей на ухо говорит и говорит… А как он умеет говорить, я знаю, и лучше было бы, чтобы Варя сейчас была со мной, потому что я-то ещё ничего не успел ей сказать обо всех планах, которые одолевали меня сегодня вечером…

Вспышкой, ослепительно и незаметно, промчалось время, смолкла музыка, погасли огни, разошёлся народ, и уже в раздевалке Жеглов сунул мне в руки пакет:

— Держи, может быть, сгодится.

Меня сегодня дома не будет… — И куда-то умчался, не попрощавшись с Варей. Я разодрал угол пакета и увидел, что в нём бутылка шампанского."

"Дождь на улице кончился, только ветер носил водяную пыль и горьковатый запах мокрых деревьев.

Жёлтые лампочки иллюминации засвечивали серый рваный подзор низких облаков, и от этого колеблющегося света лицо Вари было бледно и прозрачно. С шипением вспарывали лужи редкие автомобили, и этот трескучий шорох ещё сильнее подчёркивал тишину, непроницаемо-ватную, как замершая у моих губ клубочками пара немота. И воздух затвердел, как жёлто-серый натёк на сосне.

Мы дошли до Лесной улицы, где была остановка трамвая, и мне надо было что-то сказать, что-то сделать, потому что, если Варя перейдёт на другую сторону дороги, это путь к её дому, а если мы останемся здесь, то это маршрут ко мне.

Но я будто окаменел, я не мог рта раскрыть, во мне всё тряслось от напряжения, от ужасного волнения — я так хотел сказать Варе, что не могу больше жить без неё! И не мог произнести ни слова…

От Савеловского вокзала показался красный завывающий трамвайный вагон. Я взял Варю за руку, я весь подался к ней, но она, не глядя на меня, сказала негромко:

— Не надо ничего говорить, Володя.