Реки не замерзают

И если ты

пожелаешь научиться от них, ты будешь хорошо жить и будешь более мудрым, чем

оные немудрые мудрецы… ибо истинная мудрость заключается в памятовании о

смерти"", — Антон прервался, захлопнул книгу и тут заметил, как увлажнились

глаза Мармеладыча, прикрыв горько-соленой пеленой наплывшую изнутри вечность.

— Да, так все и

есть, — тяжело вздохнул старик, — так и живем, как скотинка несмышленая,

последняя своя помнить не умеем и не хотим. Слушай, — с надеждой взглянул он

вдруг на Антона, — а может быть и не католик этот фра, может из нашего монастыря?

— Нет, тут

никакой ошибки нет, — пожал плечами Антон и указал на обложку, — Вот, в

предисловии сказано, что был он настоятелем монастыря святого Марка,

генеральным викарием Тусканской конгрегации Доминиканского ордена, а после

смерти Лоренцо Медичи — и самым видным человеком во Флоренции.

— Что ж, —

Мармеладыч вытер тыльной стороной ладони глаза и закивал головой, — тут одно

верно: ин суд Божий, и ин суд человеческий. На вон, я тоже кое-что тебе дам, —

он достал из кармана сложенный вчетверо листок с каким-то отпечатанным

типографским способом текстом, — прочтешь, как время выдастся…

Иногда Антон

заставал у Мармеладыча инженера Харитонова — субъекта не очень-то, для него,

Антона, приятного, но отчего-то нужного Мармеладычу. Иначе, зачем тот терпеливо

сносил банальное, а порой и пошловатое, — что совсем не в духе старика

Мармеладыча, — губошлепство отставного инженера? (Хотя ""сносил"" — это

до известной меры). Ну, завели свое ""многая лета — а многих уж и

нету!"" — такими словами частенько обрывал Харитонов серьезные размышления

Антона или наставительные Мармеладыча.

— Время наше

золотое, — утверждал инженер, — разве ж раньше такое мыслимо было, чтобы каждый

себе конь-голова? Вот я, к примеру, потомственный инженер, дед мой механиком

был, отец — электромехаником, я — по электротехнике и электронике спец. А

сколько получали? С гулькин клюв. А теперь я и миллион, и два могу заработать,

да не в деревянных, а в твердой, как говорится, валюте. Вот так-то!

— Где ж твои

миллионы? — хмыкал Антон, разглядывая штопанные перештопанные кримпленовые

штаны, причудливо пузырящиеся на тощих инженерских ногах. — Вот опять у

Мармеладыча просил червонец.

— Дело времени,

— самодовольно поглаживал себя по впалой груди Харитонов, — на днях заявление

подаю в суд на директора завода, который меня, шельма, выпер. Отсужу пол

завода. А его, гада, посажу."

"— Так тебя ж за

пьянку и выперли, — улыбался Антон, — вытрезвителю то, небось, сколько должен?

До смерти не расплатиться?

— На себя

посмотри, лохудра! — кипятился Харитонов, — а директор и сам залить за воротник

мастер. Злые вы!

""Злые""

— это и Антону, и Мармеладычу, хотя старик и полслова еще не сказал.