Реки не замерзают

Вся келлия исполнилась благоухания…""

Антон повел

носом, испытывая какими ароматами наполнена его ночная келлия. Увы, благоухания

не было, и лишь не вынесенное загодя ведро простодушно опорожняло в воздух

запахи помоев. Вот тебе наша жизнь! Антон поморщился и тут же задумался: любит

ли он смерть? Полно, можно ли ее любить? Не есть ли это изощренная форма

духовного мазохизма? Но с другой сторону — это закон, подавляющий

неизбежностью. Не есть ли забвение его безумием? Да, помнить — понятно, но

любить? Что-то в этом не так… Но Мармеладыч? Ведь он искренний человек, не

может же он… (ниже, как подземный ручей, струился поток под названием

""Мармеладыч"": его слова, мысли, его улыбка, движение плеч, сухие,

желтоватые ладошки;  поток этот касался его, Антона, размышлений — не

вмешиваясь, не тревожа, но лишь чуть-чуть недосадливо покалывая). А может быть

Мармеладыч таким образом возвышает себя? Ведь смерть всех уравнивает — она для

всех. Может быть, для него это форма самоутверждения? Да, но пред кем? Перед

ним, Антоном? Это возможно. И перед Харитоновым — понятно. Но пред Дусей… Зачем

перед ней? Да и Шкаф лишь кулак перед носом способен понять. Для него это все

пустые слова. Но ведь слушает? Опять и опять приходит и слушает. Что во всем

этом? Какая тайна? Вечная жизнь? Да… она есть, есть… Но ведь она — как пещера с

сокровищами из сказки: руки не просунешь, что бы взять или хотя бы потрогать,

да и представить трудно? Но все равно — вечная жизнь… Для Мармеладыча — она

иное, чем для него, Антона, да и для других… А если он может представить и даже

потрогать? Может быть так? Ладно, завтра к Мармеладычу…

Захотелось

сделать это немедленно, сейчас же. Антон представил, как встает со стула,

одевается и идет прочь из этого дома, города… (ведь, безспорно, Мармеладыч —

это не ""город"", это ""вне""). Не удалось: и в воображении

дверь, криво отштампованная с той стороны номером ""46"", не желала

открываться. Мысль, словно пойманная лучом  парализующего прожектора, трепетала

на месте. Виски набрякли тяжелой пульсирующей болью. Как это сделать?  Как?..

Боль разливалась шире и хищно стискивала затылок… Просто выйти из комнаты… Это

просто… просто. Но если ты сам и есть эта комната? Как тогда? Если ты сам и

есть этот город, и весь его мусор и дурь — это ты сам, это твое, от тебя? Как

тогда? Куда тогда?

Он впал в

забытье и оттуда, из глубины, почувствовал, что необходимо проснуться. С

чудовищными усилиями открывал глаза, — еще и еще, — но все время видел

колеблющееся марево того же сонного провала — сон держал его на длинном

поводке.  Наконец удалось, и он, как мокрый пес, стряхнул с себя сонное

оцепенение.