Реки не замерзают

Тряхнул головой, отгоняя горький дурман. Потом открыл глаза и резко вздернул

голову вверх. Солнечные лучи, сквозь лоскутную зеленую шапку, ударили в лицо и

расплескались в глазах колючими огненными брызгами. ""Так тебе!"" —

прошептал Иван Васильевич и утер выплавившиеся в уголках глаз слезинки.

""Господи, помоги, ослобони!"" — добавил уже беззвучно и почувствовал,

как разжимаются в груди тиски, и горечь быстрыми боязливыми струями стекает в

землю, а та, — как и всякая мать, нераздумно готовая подъять на себя каждую

сыновнию боль-тоску, — принимает и растворяет ее в своем материнском сердце.

Мать сыра-земля...

Иван Васильевич

услышал, как у Касмановых, готовясь к отъезду, зашумели, захлопали

автомобильными дверями. Присмотрелся и увидел Федьку — большущего, что

коломенская верста, в новом черном костюме. Отец-то его, Алексей Данилович,

хоть и помельче в кости был, но пожилистей и в работе посноровистей, —

отчего-то подумал Иван Васильевич и совсем уж огорчился, глядя как усаживается

жених в разнаряженную светлую иномарку. До дрожи неприятно было ему видеть эти

иностранные, похожие на расплющенных по сторонам жуков, автомобили. Вроде и

ладные, и удобные, но… чужие, одним словом.

Машина жениха

тронулась с места и поползла по ухабистой дороге, встряхивая на колдобинах

навязанными на крыше и капоте шарами; следом потянулись остальные, опять же

сплошь иностранные, машины с родственниками и гостями. Свадебный поезд миновал

возбужденно горланящую Шуркину компанию и поравнялся с кустами, где укрывался

Иван Васильевич.

— На старости

две радости: один сын — вор, другой — пьяница, — невесть к чему орала вслед

пыльному облаку уже успевшая захмелеть Малютиха.

Бабий язык —

чертово помело, — подумал Иван Васильевич. — А ведь добрая когда-то девка была,

завидная невеста. Коль под мой возраст подходила бы, глядишь, и я бы к ней в

ворота постучался. Хорошо, позднее она заневестилась, так что эта чашу Григорий

Лукьянович пил… бил, да не разбил… Никто в машинах не обращал на Малютиху

внимания. Иван Васильевич за широкими окнами видел Федьку, закаменевшего от

предстоящего ему пугающего и таинственного действа, и оживленные, от того же

предстоящего, лица гостей."

"Любо им

чужедомное, — опять вернулся он мыслями к прежнему. — Или своя разруха

опостылела? Чужая радость своей печали дороже? А не от того ли и разруха, что

чужое родным стало? Чужбинка, однако, не по шерсти гладит. Свое ломаем, не

бережем. Верно Анастасьюшка-то говорила: худая та птица, которая гнездо свое

марает. Комбайны, на полях брошенные, в землю врастают да ржей покрываются, как

оные камни мхом. Деревни, что вдовы соломенные, пучат пустые глазницы на пашни

заросшие. Словно мор лютый прошел по земле.