Ручная кладь

И в этом слове было все – и отношение к обряду вынужденного крещения, и готовность всегда принять назад собратьев, тайно вернувшихся к вере отцов, и жалость, и скорбь... Господи, пять веков! Пять веков семья молодой католички с золотым крестиком на груди помнит это глубинное, это погромное, скорбно-оплакивающее еврейское слово... Пять веков дети этого рода помнят – что с ними сделали...

– Как тебя зовут? – спросила я на иврите.

– Мария-Тереза, – сказала она, и, помолчав мгновение, улыбнувшись: – Мирьям... Конечно же, Мирьям...

Мы уже собрались уходить, и все никак не уходили.

Меня опять колотила дрожь; никогда, ни в каком месте на земле, кроме как в Шереметьево, когда мы улетали из России, я не чувствовала такой глубинной, такой извечной обреченности, как в этом городе!

– Мои предки, – сказала я по-английски, – родом из Испании...

– Я вижу, – сказала она.

– ... И даже из Толедо. Может быть, ты слышала фамилию – Эспиноса? Был такой философ – Бенедикт Эспиноса. А сейчас в музее Эль Греко я видела картину еще одного моего предка, художника Эспиносы.

– Да! – воскликнула она с готовностью. – Знаю, конечно! Они здесь, здесь!

– Что значит – здесь? – спросил меня по-русски муж.

 – Кого она имеет в виду?

– Плохой английский, – пробормотала я, – она путает времена глаголов.

– Все они здесь, в Толедо, – оживленно продолжала Мария-Тереза, – их трое: дед, отец и сын. И все – художники! Вот, смотрите, – она повернулась к полкам и сняла небольшую картинку, написанную на доске. Сработано было под старину, нечто вроде натюрморта с серебряным семисвечником на расстеленном талесе. Нормальный еврейский промысел... На обороте картинки было выведено тонкой кисточкой «Эспиноса– 2000».

– Мне дурно... – сказала я мужу... – Они здесь живут все это время...

– Попроси у нее телефон, – тоже волнуясь, сказал Борис. – Позвоним из гостиницы.

– Ты с ума сошел? На каком языке я с ними буду говорить?!

Мы заплатили за бутылку кошерного каталонского вина, не влезающего ни в какие бюджетные наши рамки, попрощались с милой Марией-Терезой, вышли из лавочки и побрели вверх по улице."

"И по всем законам жанра, в котором протекала вся наша поездка, минут через десять наткнулись на вывеску: «Артесания (мастерская) Эспиноса».

Это была не просто лавка, в окнах которой развешаны и расставлены сувениры на разный-всякий вкус и карман. Это была именная мастерская художника, чья подпись украшает штучный товар.

На пороге мастерской нас встретила расторопная крашеная блондинка лет шестидесяти.

– Сеньора... (далее следовала обращенная ко мне длинная фраза по-испански, к чему я уже привыкла).

– Кто здесь Эспиноса? – перебила я по-английски довольно бесцеремонно. Сердце у меня тряслось, как холодец.