Рваные валенки мадам Помпадур

Тема другая, но авторский коллектив тот же: Бутров, Казакова и Файфман. Затем Любаша становится аспиранткой, и в издательстве при МГУ выпускают брошюрку. Ничего примечательного, еще не толстый том с роскошными иллюстрациями, но уже и не статейка, а нечто, напоминающее книгу. На титульном листе снова Бутров, Казакова и Файфман. Просто три мушкетера, верные друзья. Когда Люба сменила паспорт, положение не изменилось, на обложках разных изданий указывалось: Бутров, Доброва и Файфман.

– Файфман, – перебила я, – Эсфирь Мироновна, ближайшая подруга ее свекрови, которая устроила скандал на поминках Анны Егоровны, прилюдно обвинив невестку в ее смерти.

Интересный поворот. Может, это она?

– Нет, – не согласился Димон, – в нашем случае Файфман Руфина Яковлевна, одногодка Любы, скорее всего, тоже бывшая дипломница Бутрова.

– Думаешь, Любовь ради научной карьеры и гонораров подружилась с Галиной? – поморщилась я.

– Конечно, – кивнул Димон. – Лет десять назад мне досталось одно дело, в котором основными фигурантами были сотрудники института философии и истории[19]. Вроде все интеллигентные люди, кандидаты, доктора наук, даже парочка академиков.

Представить не можешь, что за нравы там царили! Народ за карьерное повышение чудные вещи творил. Зависть цвела пышным цветом. Если кто выпускал статью, вокруг его имени живо начинали курсировать сплетни. Сотрудники друг другу улыбались, а за глаза гадости говорили! Я там почерпнул столько инфы об ученых! До того как переступил порог змеюшника, я наивно считал, что доктор наук, в особенности философ, сидит в своем кабинете, читает книги, готовится к лекциям, он выше мирской суеты, не интересуется дрязгами, постоянно самосовершенствуется.

А на самом деле! Лекции студентам они талдычили всегда одни и те же. Как составили выступление при царе Горохе, так в двадцать первый век и въехали. Выйдет кадр на кафедру, достанет из портфеля пожелтевшие листочки, отпечатанные на пишмашинке «Ятрань», которая нынче археологическая ценность, и давай монотонно зачитывать. Студенты в ауте. Кто спит, кто в бродилку играет, от такой лекции ума не прибавится. Я все удивлялся: неужели преподы за тридцать лет повторения одного текста его наизусть не выучили? И как они сами от скуки не скончались? С книгами у них тоже интересно.

Ну, допустим, на заре туманной юности, когда они еще были бодры, состряпали опус под названием «Наследие Сенеки». Через пять лет вытащили из стола ту же рукопись, сдули с нее пыль и отволокли в издательство. Только теперь труд назвали: «Сенекино наследие». Еще через шесть-семь годков проделали ту же операцию – и на свет явилось издание «Где наследие Сенеки?». Затем ученый напрягся и в пятьдесят лет явил миру очередной шедевр «Сенеки наследие где?».