Сага о Копье: Омнибус. Том I

И все-таки голосок ее задрожал, и в глаза ему она не смотрела.

Карамон коснулся губами ее плеча, и Тика, не просыпаясь, прильнула поближе к нему. Он улыбнулся, но потом у него вырвался вздох. Всего несколько недель назад он торжественно клялся ей, что нипочем, мол, не покусится на ее любовь, пока не уверится, что сможет целиком и полностью принадлежать ей — не только телом, но и душой. «Мой первый долг — это долг перед братом, — примерно так он тогда выразился. — Я — его внешняя, телесная сила…»

И вот Рейстлина нет. Он обрел собственную силу, И сказал Карамону: «Ты мне больше не нужен».

Мне бы радоваться, сказал себе Карамон, глядя во тьму. Я люблю Тику, и она любит меня. И теперь, кажется, ничто больше не мешает нашей любви. Теперь я могу безраздельно посвятить себя ей. Она станет для меня самым главным на свете. Как щедро и беззаветно она любит, как заслуживает ответной любви…

О Рейстлине этого не скажешь. По крайней мере, они все так думают. Сколько раз Танис говорил Стурму — полагая, конечно, что я не слышу, — и чего это, мол, Карамон без конца терпит его язвительный тон и бесконечные попреки, почему позволяет собой помыкать? Я видел, с какой жалостью они на меня смотрели.

Я знаю, они считают меня тугодумом. Ну да, по сравнению с Рейстлином я и впрямь тугодум. Они считают, что я — туповатый упряжный бык, отвыкший жаловаться на ярмо. Вот каким я им кажусь…

Разве они могут понять? Они и знать не знают, как это — быть необходимым. Они, в общем, могли без меня обойтись. Даже Тика. Никому я не нужен так, как нужен был Рейсту. Они ведь не слышали, как он с криком вскакивал по ночам, когда мы были маленькими. Нас с ним так часто оставляли одних. Некому было услышать его крик и утешить его в темноте — кроме меня.

Он сам потом не мог вспомнить своих снов, но я-то знаю, что они были ужасны. Как дрожало от страха его маленькое, тощее тельце!.. И глаза были круглые от ужаса, который он один только и видел. Он всхлипывал, прижимаясь ко мне… И тогда я начинал рассказывать ему веселые сказки и пускал плясать по стенам забавные тени, гоня прочь ночные кошмары.

«Смотри, Рейст! — говорил я ему. — Видишь крольчат?» И растопыривал два пальца, и шевелил ими, точно кролик ушами…

И он постепенно успокаивался, переставая дрожать.

Нет, он не смеялся. И не улыбался. Даже тогда, в детстве. Но страх оставлял его, и мне было довольно.

«Я посплю. Я так устал, — шепнет он, бывало, и крепко ухватится за мою руку. — Ты посиди со мной, Карамон. Постереги меня. Не подпускай их… Не отдавай меня им…»

«Ясное дело, Рейст. Пускай только сунутся, я их!..» — пообещаю я твердо. И тогда он улыбнется — почти улыбнется — и обессиленно закроет глаза. И, конечно, я сдержу обещание — а как же иначе? Я останусь сидеть над ним и не усну. Забавно.