\

— Кофе готов, — торжественно провозгласила она. — Мейсон, если не возражаешь я налью и тебе.

Тот с улыбкой покачал головой.

— Нет, София, я предпочел бы холодный чай.

Та пожала плечами.

— Что ж, хорошо. Горячего чая пока нет, а вот холодным я могу тебя угостить. Интересно, — полюбопытствовала она. — А почему ты отказываешься от кофе?

Мейсон спокойно объяснил:

— Кофе излишне возбуждает нервную систему. А я предпочитаю в любых ситуациях оставаться спокойным. Это самое выгодное положение."

"София усмехнулась:

— Раньше ты так не считал. Мейсон скучным голосом произнес:

— Раньше многое было по–другому.

Но теперь все изменилось. В моей душе совершился переход.

СиСи удивленно поднял брови:

— Переход? Какой переход? Мейсон, по–моему ты придаешь слишком большое значение словам.

София налила в чашку холодный чай, который Мейсон стал пить с удовольствием.

— Ты правильно заметил, отец, я придаю очень большое значение словам, потому что в нашем деле они многое значат.

СиСи скептически хмыкнул:

— В каком это нашем деле?

— Я намерен целиком и полностью посвятить себя тому делу, которым занимается Лили Лайт.

Она пытается вернуть людям веру, а без слов это трудно сделать. Ведь, как сказано в священном писании: «В начале было слово». И без красноречия трудно рассчитывать на успех.

СиСи потерял терпение:

— А по–моему твоя Лили Лайт обыкновенная авантюристка, как тысячу других проповедников, которые с трибуны вещают отказаться от плотских мирских соблазнов и пороков, а сами предаются им с такой страстью, которая и не снилась простым людям.

Мейсон добродушно улыбнулся.

— Отец, ты напрасно так относишься к Лили. Она святая. Не одно ее слово никогда не расходится с делом.

Никто не может уличить се в том, что она поступает в жизни не так, как проповедует.

СиСи нервно взмахнул рукой:

— Да брось ты, Мейсон, все же прекрасно знают, что это за люди.

Мейсон укоризненно посмотрел на отца:

— К Лили это не относится.

— Относится, относится, — бросил Ченнинг–старший. — Все эти проповедники, подобно твоей Лили Лайт, стремятся только к одному — завладеть людскими душами и поставить их себе на службу. Каждому из них нужно только одно — завербовать побольше поклонников в свою секту, а потом использовать их для проделывания всяких темных делишек.

Мейсон терпеливо повторил:

— Нет, отец, она не такая. Ей не присущ такой грех, как гордыня.

СиСи нервно всплеснул руками:

— Да что ты знаешь о гордыне.

Мейсон с сожалением вынужден был оторваться от холодного чая:

— Гордыня, отец, это один из самых страшных грехов. Я абсолютно не сомневаюсь в правоте старого христианского учения о том, что все зло началось с притязания на первенство, когда само небо раскололось от одной высокомерной усмешки.