Седьмая жертва

В первый класс я пошел, умея не только бегло читать и справляться со всеми арифметическими действиями, я еще и очень прилично рисовал, играл на пианино, лопотал по-немецки и обыгрывал отца в шахматы. Я не был вундеркиндом, во всем этом была заслуга только моей любимой, моей чудесной мамы, которая занималась со мной с утра до вечера. Занятия не были мне в тягость, мама придумывала разные увлекательные игры, и мы просто играли, играли упоенно, весело, расами, а мне и в голову не приходило, что во время этих игр я чему-то учусь и что-то запоминаю. Уже потом, когда я стал постарше, бабушка объяснила мне, что мама всю жизнь интересовалась развивающими играми и сама их придумывала.

– Чем бы ты ни занимался, – говорила мне мама, – ты должен быть в своей профессии самым лучшим, только тогда сможешь уважать себя и тебя будут уважать другие люди.

Человек, которого не уважают другие, недостоин носить нашу фамилию. Все в нашем роду делали свое дело на «пять с плюсом», и ты должен достойно продолжить традиции нашей семьи.

Мама всегда была рядом со мной. Когда меня отдали в ясли, она была там нянечкой, когда я ходил в детский сад, она работала там воспитательницей, когда я пошел в школу – она устроилась туда же учительницей младших классов.

Я привык к тому, что мы постоянно вместе, что каждую минуту я могу видеть ее улыбку или притронуться к ее руке. Я обожал ее. Дышать без нее не мог.

Отца я видел редко, он пропадал на своей ответственной работе, появлялся домой только на выходные, уставший, с ввалившимися щеками и воспаленными глазами. Мама кормила его и укладывала спать. Потом отец просыпался, и пару часов мы проводили все вместе. Потом он снова уезжал. Он работал где-то далеко, куда надо было ездить поездом. Я знал, что отец у меня есть, но знал это как-то отстраненно, умом. А вот то, что у меня есть самая лучшая на свете мама, я чувствовал всем сердцем, и особенно остро – когда ее не было рядом. В такие минуты мне было отчего-то не по себе.

Однажды, когда мне было десять лет, я прибежал из школы… Именно прибежал, примчался, потому что маме уже второй день нездоровилось, и в школе я был один, без нее. На мой звонок она не открыла, пришлось лезть в портфель за ключом. То, что я увидел, было… Даже теперь, когда я прожил на свете немало дет, мне трудно подобрать слова, чтобы объяснить это. Ужасно.

Чудовищно. Отвратительно. Нет, эти слова не годятся, они лишь отдаленно передают те чувства, которые на меня обрушились. Мама лежала на полу в луже крови. Одежда ее была разорвана. Мне говорили, что я потерял сознание, и, вероятно, так оно и было, потому что я помню только, как из моей груди вырвался жуткий крик.