Семеро Тайных

— Точно? — переспросил Олег. — Не подобный наплывам на клене? Они похожи!

— Что я, не отличу вяз от клена? — Голос Россохи стал громче, он открыл глаза, тряхнул головой, с досадой огляделся. — Надо же под руку гавкать!.. Я ж ни черта не разглядел. Правда, пещера на раменах трехглавой горы, такая нелепая, словно Змей вздыбил иглы на спине, а ему тут же отрубили голову и хвост...

Олег ощутил жар и возбуждение в душе, словно гончий пес, напавший на след зайца.

— Кажется, я помню такую гору.

— Ты-то как можешь помнить? — удивился Россоха. — Ты ж из Леса!

— Да, но я слез с печи, — пояснил Олег скупо. — Если те великанские ладони... ну, когда ты меня выставил... хорошо, пинка не дал... если еще служат... Хорошо бы мне к той пещере!.. И побыстрее.

Россоха буркнул:"

"— Пока храбрость не тю-тю?

— Пока Перун не ушел, — объяснил Олег.

Россоха кивнул с мрачным и отсутствующим видом. По его озабоченному лицу Олег видел, что старого колдуна больше волнует, кто и как незаметно... почти незаметно помог ему усилить взор настолько, что открылась пещера бога войны.

— Я не смогу, — ответил он. Пояснил громким отчетливым голосом: — Ни один колдун не может протягивать такие ладони так далеко. Ни один!.. Хотя... я могу попытаться.

Олег понимал, почему старый колдун говорит так громко, но молчал, подумает на досуге, если тот будет, а пока надо сцепить зубы и задержать дыхание, надо одолеть жуткий страх, когда тебя понесет в выси, а ты не знаешь, хватит ли силы даже с помощью того, что помогает, донести его до гор, не выронив...

Глава 15

Воздух уплотнился, пошел кругами. Олег напрягся, мелькнула тоскливая мысль, что вот бы на Змее, неспешно и не так жутко, а сейчас надо удерживать жуткий страх в кулаке, а от помертвевшего желудка к сердцу поползет холод смерти...

Его сорвало с места с такой силой, что желудок едва не выпрыгнул вместе со всеми внутренностями. Сжавшись в комок, Олег успел увидеть, как стенки и так мутные, как нечищеная воловья шкура, быстро обретают плоть, на них возникают черточки, что превратятся в линии на исполинских ладонях. Все равно страх не дает забыть, что под ногами жуткая пустота, а самый большой ужас придет потом, когда ладони зависнут над Бескидами...

Он часто и глубоко дышал, очищал мозг, наконец собрал всю волю в кулак. Под ногами пустота, хотя чувствовал, что подошвы упираются в жутко-твердое, словно стоит на туго натянутой над пропастью шкуре, но глаза видели проплывающие внизу скалистые вершины, и холод смерти поднялся к сердцу, начал всползать к голове.

— Бескиды, — прохрипел он, перед глазами мутилось, — я рассчитал правильно... Держись, трус!

Заставив себя смотреть вниз, он начал замерзать от ужаса, сердце почти остановилось, руки похолодели, но тут взгляд зацепился за трехглавую гору.