Сердце некроманта

 — Уходи!

Двое стражников подхватили меня под локти. Медальон зазвенел о пол: моя рука разжалась, когда до меня дошло, что я обожгла человека. Да, он мерзавец и греховодник, но… Я сожгла ему половину лица едва ли не до кости. Меня затрясло.

— Успокоились, все! — Неожиданно повелительный голос матушки Епифании заполнил камеру, так что даже стражники, кажется, вздрогнули. Она огляделась. — Ты, Михаэль. Подбери свой амулет и вон отсюда! Первый брат непременно узнает, при каких обстоятельствах ты получил этот ожог.

— Я пришел утешить, а она набросилась…

«Утешить». Я нервно хихикнула.

— Так же, как ты утешаешь вдовушек? Убирайся.

Михаэль испарился. Матушка сняла с шеи амулет посвященной, повернулась к стражникам.

— Оставьте нас с сестрой.

— Но матушка, что если она и на вас…

— Заберите медальон и оставьте нас, — повторила она.

Стражники — о чудо! — исчезли почти так же стремительно и безмолвно, как Михаэль. Закрылась дверь. Я бросилась матушке в объятья и разрыдалась.

Слезы лились градом, и я не пыталась их останавливать, пока поток не иссяк сам.

Оказывается, матушка Епифания что-то говорила.

— …и вот до чего довела тебя гордыня. Желание доказать свою правоту. Кому ты что доказала?

Я всхлипнула в последний раз, вытерла слезы рукавом. Голова стала пустой и гулкой.

— Что толку сожалеть сейчас? Уже ничего не изменить. Власти подписали?

— Да. Я получила аудиенцию у его величества, он сказал, что отступники в лоне ордена — дело ордена, и он не станет оспаривать решение посвященных.

Вот значит как… Тогда надежды действительно нет.

— Но меня пугают твои речи, — продолжала она. — Неужели некромант настолько отравил твою душу?

— О чем вы, матушка?

— Что значит «поздно сожалеть»? Без раскаяния нет отпущения.

Отпущение, да… Надеяться поздно — хотя я по-прежнему всем существом своим надеялась на неведомое чудо. Но все же надо подумать и о душе. Жизнь коротка, а потом — вечность.

Как-то слабо это утешало. И все-таки я попыталась отринуть неуместные мысли. Опустилась на колени.

— Исповедуйте меня, матушка.

Пауза показалась слишком долгой. Я подняла взгляд и увидела на лице матушки смятение.

— Я здесь не как посвященная Фейнрита, а как женщина, которая тебя воспитывала.

— Но…

— Ты видела, я сняла свой амулет, символ принадлежности Господу. Я здесь как частное лицо."

"В который раз за этот безумный день я совершенно перестала что-либо понимать.

— Я прошу только об исповеди и отпущения. Почему вы отказываете в этом?

— Я не смогу дать тебе чащу отпущения. Первый брат запретил приносить тебе все, в чем есть хоть толика магии.

Это было настолько нелепо и несправедливо, что я вскочила.