Сердце под прицелом

– А не все такие деревянные, как ты, – гаркнул маячащий сбоку батя.

– Сначала: «Не ной», «Ты мужик или кто?», а теперь соплей ждешь? – выдал с усмешкой. – Воспитал же.

– Травма у тебя, я не пойму?

– Да отстань ты… – отмахнулся. За спиной застучало. Пятками по полу. – Разбудили нам «Добрыню», – выдал буром, а внутри так тепло стало.

Оборачиваясь к богатырю, просел при виде его округлившихся глаз.

– Мидеть?! – выдохнул малой, не переставая перебирать ногами.

И тут уже на серьезе потекло по нервам.

– Нет, сын, не медведь. Дед родной.

Батя фыркнул, снял кепку и опустился на корты.

Сева – без остановок же – влетел ему в грудь снарядом. Влетел и заржал. Дед, затискав мелочь, тоже хохотнул. А через две секунды, якобы строгим голосом, напомнил:

– Где честь, боец?

И малой отбил – с четко поставленной ладошкой, с прищуром и с выдержанным замиранием.

Я смотрел на них и думал: вот оно звено. Связь. Чисто мужская линия.

Дед. Отец. Сын.

И каждый, так или иначе, зеркалил другого. В походке. В повадках. В голосе. В упрямстве. И в этой невозможной душащей любви, которую принято прятать за броней.

После, ясен пень, окружили бабушки.

Окружили и захватили.

С одной стороны – моя мать:

– Где панамка? И ножки-то босые… Мил, скорей, дай нам сандалии.

С другой теща:

– Яблочко будешь? А булочку?

И снова моя:

– Писять хочешь? Пописаем?

Малой едва успевал крутить головой, поднимать ноги, отвечать и на все сразу реагировать.

– Караул, нах, – дохнул я, перехватывая взгляд СВОЕЙ. – Вы надолго? – жахнул родне без всяких вступлений.

Они, ясное дело, раскудахтались, но, черт возьми, и не думали обижаться. Накрыли на стол, расселись, вмазали по стопке той самой вишневой наливки… С холодцом-то, хули.

Таская, трещали все активнее."

"– Дед же с твоим рождением в запас ушел, – зарядил батя, прохаживаясь по мне взглядом. – Мать через пару месяцев на службу рванула, а он сидел. С рук тебя не спускал. Муштровал на раз-два. Не помнишь, нет? Ты у него даже на подушке «смирно» лежал. А в полгода кулак по команде сжимал.

– Ой, а Люда в полгода уже первые слова говорила! – врезалась в этот лютый бред теща.

Мы с Милкой только переглядывались. Мама хохотала.

– Вообще не плакал. Головой клянусь, ни разу не слышал, – поднимал градус батя. – На первом дне рождения уже строевую отбивал.

Не помнишь, нет?

– Это моя Людка в саду всю группу читать научила! Воспитутка – в запой… А эта, – наваливала, хитро кивая на дочь, – всех накормит, вымоет, по горшкам раскидает, спать уложит, сказку прочитает, позаплетает, занятие проведет…

– Мам, ну что ты сочиняешь?! – вспылила Милка. – Не перегибай.

– Ну ты, пасатри! – засвистела теща, возмущенно треская ладонью по столу. – Все-то она лучше матери знает! А мать, получается, врет? Мать врет! – ударила мощнейшим тоном. Никто не удивился.