Сердце под прицелом

– Мне табличку повесить? Сказано-велено: по нужде – на улицу! Хоть в море ссыте! У нас канализация не резиновая!

– Господи, мама… Простите, офицер…

– Да какой офицер, Мила… – со смешком пришел в себя Бастрыкин. – Игорь.

– Да, Игорь, извини… У нас мама недообследованная…

Я хохотнул и вывалился в коридор. На выходе дернул Милку за руку и, не расшаркиваясь, увел в комнату.

– Идем. Найдешь мне чистую одежду, раз у нас гулянка.

В спальне мы, ясен хер, задержались. Как пацан, закреплял позиции. Взял ее губы. Вкус натаскал. После даже перебивать куревом не захотел. Сел за стол вместе со всеми.

– Это твой вечер, – брякнул и ушел к братьям.

Без лишних слов. Просто передал командование.

Я разлил горючее всем, кто рядом сидел и изъявил желание. Подхватил свою стопку. Поднялся. Все остальные – даже дети – подорвались следом.

«Хер знает, что говорить… Не балабол же…» – пронеслось в голове.

Но молчать – тоже не дело.

Выдохнул. Прошелся взглядом по лицам.

Теща. Мать. Отец. Братья. Родня. Друзья. Сослуживцы. «Добрыня». Милка.

– За дом. За всех наших. За СВОИХ, – выдал без нажима.

Но вложил все те чувства, которые тянули в малую родину.

– За СВОИХ! – громыхнули гости хором.

Хлопнули и осели на лавки. В моей тарелке нисколько не чудесным, но самым родным образом лежал фаршированный перец. Горло сдавило. Не за вилку схватился. А за Милку. Пустив руку по хрупким плечам, сдержанно прижался губами к виску, волосам… Ею и закусил. Без слов. Хоть глотку и плавило «спасибо», вытолкнуть его не смог.

Милка, вскинув взгляд, с нежной улыбкой зарядила:

– До гари, боец?

Я не спасовал.

– До гари.

И она сама поцеловала. Просто прижалась губами, а меня рубануло разрядами.

«Добрыня», медведь, естественно, всю малину испортил –вцепившись Милке в платье, стал карабкаться вверх, пытаясь встать на ее колени ногами.

– Ты че творишь? – ругнул я резко. Он накуксился. Но зареветь не успел. Я забрал к себе. Вручая кусок отбивной, пояснил: – Либо сидишь, как положено. Либо отправляешься в свой стул.

– Неть, – мотнул головой. Все еще хмурый, высунув язык, он принялся полным ходом облизывать биток. – Селовод не хосет в свой стул, – озвучил противным от вредности голосом. Но особые усилия приложил, чтобы, сотрясая раскрытой ладонью, сообщить: – Там нет еды!

Все, включая Милку, захохотали.

Я улыбнулся. Но тон держал.

– Тогда веди себя как мужик.

– Хойосо, – согласился уже на позитиве. А после, крутанув головой назад, обезоружил: – Лю, – жахнул, прикасаясь жирным пальцем к моим губам. – Па-па, – со всей тщательность выговорил. И повторил: – Лю.

Я двинул плечами, чтобы незаметно ослабить вспыхнувшее под ребрами жжение. Прочистил горло.

И прохрипел:

– Я тебя тоже… Люблю.

«Добрыня» засиял. И вернулся к своему битку.