Шепот гремучей лощины

И лишь одна хорошая новость на повестке дня: совесть у него еще осталась. Он упырь с угрызениями совести. Красота!

Если бы Лидия начала спорить, он бы с совестью разобрался в два счета, но она послушалась, отошла, а через мгновение вернулась с ковшиком. На сей раз вода была холодной. Жажду она не утолила, но тлеющее внутри пламя чуть пригасила. Вот тебе и вторая хорошая новость на повестке дня. С сутью своей упыриной он, возможно, сможет управляться. Будет при этом голодный и злой, но порядочный. Тете Оле бы это понравилось. Вот только где тетя Оля, а где он?

– Как вы? – спросила Лидия и свободной рукой коснулась своего виска.

Все еще болит? Не должно. Горечь ее боли теперь у него на языке. Не кровушки напился, так вот этого…

– Терпимо, а вы?

– Я? – Она глянула на него испуганно, словно бы в чем-то заподозрила. А может и заподозрила, он же рылся у нее в голове… Или в воспоминаниях. Мерзких, пугающих воспоминаниях. – Я – хорошо. – Сначала ответила, а потом уже удивилась тому, что сказала. Или тому, что голова больше не болит? Нет, голова еще болит, но уже не так сильно. Гадюка снова свернулась в тугой клубок, затаилась.

 – Позвольте, я проверю ваши повязки?

– Валяй! – Ему и самому было интересно, что там с ним стало.

Разглядеть ничего толком не получилось, но состояние повязок Лидию устроило. Зато получилось узнать, что доктор вытащил из него двенадцать пуль, что он невероятный счастливчик, потому что ни одна пуля не задела жизненно важных органов. В случае упыриной анатомии следовало считать жизненно важными органами сердце и башку. Или сердце все же поважнее будет?"

"Додумать эту мысль Григорий не успел, тихонько скрипнула дверь, и в избу вошел Митяй.

Он замер на пороге, подслеповато щурясь. Некогда рыжие, как морковка, волосы, были пугающе белыми. И выглядел пацан смертельно усталым. Однако в усталости этой не было ничего фатального. В фатальности Григорий нынче разбирался лучше всех.

– Батя… – Митяй рванул с места, и его и без того не слишком расторопное сердце перестало биться от страха. Если к собственному сыну он почувствует то же самое, что к Лидии, то впору искать осиновый кол. Потому что нельзя ему оставаться вот такой… нежитью.

 – Батя, очнулся?!

От Митяя пахло полынной горечью. Теперь Григорий понимал, что горечь – это всегда спутница боли и страха. А с медово-цветочным он разберется потом, когда встанет на ноги.

– Очнулся. – У него даже вышло растянуть губы в улыбке. – Вот Лидия Сергеевна говорит, вы с Севой меня аж от самого Видово волокли. А девочка – это кто? – Подумалось, что Танюшка. Пусть бы Танюшка!

– Это Соня. Из Гремучего ручья, – сказал Митяй, вглядываясь в его лицо. – Мы ее тоже вроде как от немцев отбили.