Шепот гремучей лощины

Если бы хоть кто-нибудь из фон Клейстов остался в живых, у него была бы цель, а так…

Горыныч забеспокоился на подступах к Гремучей лощине, аккурат в тот момент, когда дорога, ведущая в город, слилась с дорогой, ведущей в усадьбу. Сначала он замер, а потом принялся обнюхивать землю. Тут, на самой границе лощины, мир снова сделался менее ярким и менее прозрачным, словно запотевшее стекло. Сева еще не слышал тот странный звук, который Танюшка называла голосом лощины, но уже чувствовал знакомое щекотание в затылке. Кажется, Митяй тоже это чувствовал, потому что и без того бледный, сейчас он казался белее собственных волос.

– Я думал, это у меня от малокровия, – сказал он шепотом. – Я всякое слышал, когда сидел в том чертовом подземелье. Потом все прошло, а теперь вот опять. – Он вопросительно посмотрел на Севу. – Скажи, блондинчик, ты что-нибудь слышишь? Что-то такое… – он прищелкнул пальцами, – навроде шороха. Или шепота.

Сева кивнул.

– Знаешь, на что это похоже? – Митяй привалился плечом к старому вязу, и на мгновение показалось, что сейчас он свалится без чувств. Не свалился, только вздохнул глубоко, словно отгонял дурноту.

 – Когда я был там, – он махнул рукой в сторону усадьбы, – я мог чувствовать этого… упыря. Это как гитарная струна. Ты ударил по ней, звук уже исчез, а ты все равно продолжаешь чувствовать вибрацию. Понимаешь?

Сева понимал. То, что Митяй называл вибрацией, сам он ощущал вот этой щекоткой в затылке.

– Таня говорила, что это голос лощины. Фон Клейста больше нет, Митяй.

– Может и так. Наверное, я уже начал забывать. – Митяй устало потер глаза, а потом сказал: – В отряде рассказывали, что усадьба пустует с той самой ночи.

Фрицы боятся там останавливаться. – Он ухмыльнулся. – И не мудрено, если знать, что Горыныч вырезал весь гарнизон и бургомистра с его кодлой. Да, мне батя рассказал. Конечно, все списали на партизан. А как еще объяснить такое? – Он скосил взгляд на Горыныча.

Темный пес стоял недвижимо, в наползающем с лощины тумане он был похож на одну из тех странных скульптур, что украшали – или охраняли? – парк. Сева мог с легкостью представить, что сотворил той ночью Горыныч. И сотворенное не вызывало в нем ни осуждения, ни страха, ни отвращения.

Он чувствовал горькое удовлетворение от того, что хоть кто-то отомстил за все зверства, что творились в Гремучем ручье.

А Горыныч исчез, растворился в тумане, который делался все гуще и гуще. Впрочем, им не привыкать к его исчезновениям.

– Давай посмотрим, – сказал Сева, вглядываясь в туман.

Наверное, он не признался бы в этом даже самому себе, но ему хотелось найти хоть что-то, что принадлежало Тане. Хоть косынку, хоть заколку, хоть перчатку. Взять себе на память вещь, которая будет смирять его боль.