Шепот гремучей лощины

Ночным тварям нечем было поживиться в ее добровольном узилище, а саму Габи крысы обходили стороной.

– Он мучился? – спросила Габи. Нет, ей не хотелось, чтобы дед мучился. Даже после того, как она узнала о его предательстве.

– Нет. – Нянюшка покачала головой. – Я служила ему верой и правдой почти всю свою жизнь, я выбрала для него ласковую смерть.

– Яд?

– Да. Царапина отравленной иглой. Едва ощутимая, едва заметная. Но умирал он долго, Габи. Я хотела, чтобы он понял, за что наказан, чтобы раскаялся.

– Раскаялся?

– Нет. – Стремительным движением нянюшка воткнула спицу в тощий крысиный бок.

 – Он не раскаялся, Габриэла, и поэтому я снимаю с себя вину за его смерть. Я сделала это ради тебя и твоей дочки, а не ради забавного эксперимента. Я сейчас вернусь! – Вместе с насаженной на спицу крысой она вышла из темницы. Тяжело хлопнула дверь, щелкнул замок. Габриэла подобрала с пола клубок, но тут же выпустила из рук. Беременным женщинам нельзя брать в руки нитки. Давным-давно подслушанный и забытый разговор нянюшки с женой садовника всплыл в памяти ярким воспоминанием. Ребеночек может запутаться в пуповине и умереть.

А она дотронулась, в руку взяла этот треклятый клубок! Что теперь будет?.. Что она натворила?..

– Ничего! Деревенские суеверия, – сказала нянюшка, когда вернулась в подземелье. – Взяла и взяла, миленькая. Выкинь из головы. Вообще все выкинь. Вот отвара тебе сделала, поспи. Сон исцеляет.

Отвар Габи выпила, а вот страшное из головы не выкинула. Даже в сон ее девочка пришла с веревкой, обмотанной вокруг тоненькой шеи, и весь сон Габи пыталась распутать петли, снять с шеи дочери эту страшную удавку.

А когда на смену сну пришла явь, стало лишь горше. Явь принесла с собой новый кошмар…

Дмитрий ворвался в подземелье без привычного деликатного стука, распахнул тяжелую дверь с яростной силой, замер перед Габи, посмотрел сверху вниз.

– Что? – спросила его нянюшка. Голос ее был строг и холоден, как стены этой чертовой темницы.

– Дима?.. – Габи попыталась встать, но отяжелевший, словно свинцом налившийся живот не пускал, якорем тянул назад.

– Мужики у ворот. – Дмитрий говорил быстро, задыхаясь, как от быстрого бега. В руке у него Габи увидела охотничье ружье.

 – Требуют справедливости.

– Какой справедливости? – Все-таки она встала, прислонилась спиной к стене. – Я больше никого…

– Я знаю, любимая. – Дмитрий протянул руку, с щемящей нежностью погладил Габи по щеке. – Я знаю. Но в деревне начали пропадать люди. Пять за неделю.

– Почему ты молчал? – Нянюшка не сводила с него хмурого взгляда. – Почему не сказал мне?

– Потому что вы были заняты с Габи. Потому что Габи не имеет к этим исчезновениям никакого отношения.