Сияние

Она толкнула дверь, и Джек действительно стоял там, растирая пальцами виски. Его лицо сделалось призрачно-белым. У ног валялась груда стекла и металла – остатки радиостанции.

– Уэнди? – спросил он неуверенно. – Это ты, Уэнди?..

Он явно находился в замешательстве, и на мгновение ей открылось его истинное лицо – лицо, которое он обычно умел так тщательно скрывать: совершенно несчастное, как мордочка животного, попавшего в силки и понимающего невозможность выбраться из них невредимым. Затем мышцы лица пришли в движение, оно сморщилось, как от боли, губы начали подрагивать, кадык заходил вверх-вниз.

И ее собственное недоумение и удивление сменились внезапным шоком: он собирался заплакать. Она и прежде видела его плачущим, но ни разу с того дня, как он бросил пить… Да и тогда он не лил слез, если только не напивался сверх меры и не начинал каяться. Он все-таки был сильным мужчиной, способным терпеть, и его неожиданная слабость повергла Уэнди в панику.

Он шагнул к ней со слезами, уже набрякшими на нижних веках. Его голова бесконтрольно тряслась, словно в бесплодных попытках унять царившую в ней бурю, грудь конвульсивно раздувалась, пока из нее не вырвалось громкое и мучительное рыдание.

Его ноги запутались в обломках радиопередатчика, и, споткнувшись, он почти рухнул в объятия Уэнди, заставив ее отшатнуться. Он выдохнул ей прямо в лицо, но алкоголем от него не пахло. Да и как иначе? Во всем отеле не было ни капли спиртного.

– Что произошло? – Уэнди изо всех сил старалась удержать мужа. – Джек, что это было?

Но какое-то время он только сотрясался в рыданиях, обняв ее так крепко, что она почти не могла нормально дышать.

При этом он то и дело поворачивал голову из стороны в сторону в попытках избавиться или защититься от каких-то мыслей. Он плакал с тяжелыми, выматывавшими душу всхлипами. И по-прежнему содрогался – его мускулы непроизвольно сокращались и дергались под клетчатой рубашкой и джинсами.

– Джек! Что такое? Скажи же, что случилось?

Наконец из рыданий и всхлипов родились какие-то слова, поначалу совершенно неразборчивые, но постепенно, по мере иссякания слез, приобретшие некий смысл:

– Сон, я думаю, это был сон, но какой же реалистичный! Я… То есть моя мама вдруг сказала, что папа будет на радио… И я… То есть он… Он говорил мне… Нет, он кричал на меня… Поэтому я разбил передатчик… Только бы не слышать его! Он же мертв.

И я не желаю видеть его даже во снах. Его нет в живых. Боже мой, Уэнди, Боже мой! У меня никогда прежде не бывало столь жутких кошмаров. И я не хочу, чтобы он повторился. Господи! До чего же это было ужасно!

– Ты просто сел и заснул в этом кабинете?

– Нет… Не здесь. Внизу.