Сияние

Однако до ужина он говорил вполне внятно, выпивал чашку кофе, после еды играл с Дэнни, делясь с ним бутылкой колы, читал ему перед сном, а потом усаживался проверять сочинения учеников, продолжая пить черный кофе, чашка за чашкой, и ей приходилось признавать свою неправоту.

Так прошло еще несколько недель, и не высказанное однажды слово уже не спешило срываться с ее губ. Джек чувствовал, что оно затаилось в ее сознании, и знал: это слово никогда уже не исчезнет из него насовсем. Жить стало немного легче. А потом – Джордж Хэтфилд. Он снова потерял контроль над собой, хотя на этот раз был абсолютно трезв.

– Сэр, ваш абонент все еще…

– Алло! – послышался голос запыхавшегося Эла.

– Говорите, – недовольным тоном произнес оператор.

– Эл, привет. Это Джек Торранс.

– Джеки, старина! – В голосе слышалась неподдельная радость. – Как поживаешь?

– Все хорошо. Я звоню, чтобы поблагодарить. Мне дали работу. Как раз то, что нужно. Если я не смогу закончить свою чертову пьесу, сидя всю зиму в заваленных снегом четырех стенах, то не закончу ее уже никогда.

– Закончишь непременно.

– Сам-то ты как? – нерешительно спросил Джек.

– Трезв, – ответил Эл. – А ты?

– Как стеклышко.

– Тоскуешь по бутылке?

– Каждый божий день.

Эл рассмеялся:

– Знакомое чувство. Ума не приложу, как ты не сорвался после той истории с Хэтфилдом, Джек. Вот это действительно чудеса выдержки.

– Да уж. Обгадился по полной, – ровным голосом произнес Джек.

– Верно, но будь я проклят, если к весне не заставлю членов совета изменить решение! Эффингер, между прочим, уже сейчас считает, что они погорячились с тобой. А если у тебя получится с пьесой…

– Да, это верно. Слушай, Эл. У меня мальчишка остался один в машине, и, боюсь, ему это скоро наскучит…

– Конечно. Я все понимаю. Хорошей тебе зимы в тех краях, Джек. Был рад посодействовать.

– Еще раз спасибо, Эл.

Он повесил трубку. Прикрыл глаза в духоте будки и снова увидел изуродованный велосипед, мечущийся луч фонарика. На следующий день в местной газете появилась крохотная заметка. Похоже, им попросту не о чем было писать. Имя владельца велосипеда не указывалось. Откуда он взялся в том месте глубокой ночью, навсегда осталось загадкой, и, вероятно, так тому и следовало быть.

Он вернулся к машине и вручил Дэнни слегка размякший шоколадный батончик.

– Папа!

– Что такое, док?

Дэнни замялся, глядя на задумчивое лицо отца.

– Когда я ждал твоего возвращения из того отеля, мне приснился плохой сон. Помнишь? Когда я заснул на улице?

– Угу.

Нет, никакого смысла продолжать не было. Мысли отца витали где-то в другом месте. Он его не слышал. Он снова думал о Скверном Деле.

(Мне приснилось, что ты сделал мне больно, папа.)

– О чем же был сон, док?

– Так.