Сирийский рубеж 2

Комэска активно жестикулировал и показывал в своём наколенном планшете записи. Похоже, что с навигацией не справился молодой правак.

— Вот этим думают! А ты, Могилкин, этим только ешь, — указал он на голову лётчику-штурману.

— Товарищ командир, ну я всё правильно рассчитал. Кто ж знал, что ветер поменяется. Я об этом и не подумал даже.

Олег Игоревич поставил руки в боки, но успокаиваться не собирался.

— Думать меньше надо, Могилкин, а соображать больше. Кругом, шагом марш! И чтоб я тебя сегодня ночью в обнимку с картой видел во время сна.

Удивляюсь, насколько мы с Тобольским похожи. Что в отношении к делу, что в манере говорить. Наверное, со стороны тоже всем наше сходство очевидно.

Молодой парень ушёл в сторону умывальника, утирая лицо рукавом. Тобольский же снял шлем и убрал его в чехол.

Я подошёл к нему, когда Олег Игоревич закончил расписываться в журнале подготовки вертолёта.

— Саныч, ты где бродил весь день?! Мне сказали, что тебя уже чуть ли не домой отправляют. Чем так…, а что за хороший, благородный запах праздника от тебя?

— Командир, тут без сто грамм не рассказать.

— А ты попробуй, — посмеялся Тобольский.

Поведал я ему о разговоре с Чагаевым. От командира секретов быть не может. Олег Игоревич покачал головой и пошёл со мной в сторону умывальника.

— Знаешь, а хорошо что вся ситуация закончилась вот так. По-мужски и за столом. Только вот очередной награды у тебя не будет, верно?

— Не за награды и рубли служим, а чтоб страну великой звали. По нашей основной работе известий нет?

— Глухо, Саныч. Что-то не идёт там у промышленности. Всё упёрлось в этот самолёт.

Мне прям очень интересно, что придумали в наших конструкторских бюро.

— А что за аппарат? — спросил я.

— Говорят какой-то крайне интересный самолёт. Причём здесь мы и наши вертолёты, непонятно.

У меня же начинает складываться картинка другая. Чагаев явно не «чаю попить» летал в расположение сирийских войск. Это была своего рода рекогносцировка.

Если всё так плохо на фронте гражданской войны, зачем вообще нужно тащить в Сирию экспериментальные самолёты и вертолёты.

Прошло несколько дней относительной тишины. За потерю Ми-28 «отписывались» чуть ли не всем смешанным полком. Кто только не прилетал в Хмеймим, чтобы спросить «а что произошло», «а почему не ушли на аэродром», «а почему не полетели другим маршрутом».

Как нам сказал начальник строевого отдела, он столько печатей в командировочном удостоверении давно не ставил. Я даже предположил, что многие завозили документы «за себя и за того парня»."

"По итогу никого от полётов не отстранили. Рубену дали неделю на восстановление в госпитале, который развернули рядом с одним из зенитно-ракетных полков в Думейре. Они были сформированы в Сирии ещё до моей первой командировки.