Сказание о Старом Урале

– Ни за что теперь не засну, – пробормотал Соликамский воевода. – Все будет мне твоя боярыня мерещиться. Во хмелю по ласке тоскую.

– Об этом не соскучишься. Живым теплом для тебя молодая баба постель греет.

– То, поди, сенная девка.

– Татарка.

– Бусурманка? А ежели душить зачнет?

– Надумал тоже! Какая же баба мужика за ласку душит?

– Все одно, боязно как-то!

– Не поглянется – сгонишь, как кошку.

– Ну, пошто же? Нешто ночью из постели бабу выгонишь?

– Вот и воеводская изба. Доброй тебе ночи, Дементий.

– Погоди. Надобно мне услыхать от тебя самую главную правду.

– Спрашивай."

"– Купчишки Строгановы в царской опричнине?

– Про это, брат, от них сам дознавайся!

– Ух какой ты на правду тугой...

Возвращаясь домой в хоромы, воевода Орешников размышлял, пустит ли его боярыня в опочивальню или же, ткнувшись в запертую дверь, надо будет снова возвращаться в темноте и мокрети к воеводской избе.

На крепостной стене зычный голос Жука выговаривал часовым поверку:

– Крепость Чердынь царская спит, а мы все одно все слышим!

И в ответ ему с крепостной стены отвечали разными голосами нараспев дозорные.

– Слы-шим!

А лесное эхо, несмотря на дождь, подхватывало ответы дозорных и долго стонало над просторной далью:

– Слы-шим, слы-шим, слы-шим...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Солнце скатывалось на покой по золотисто-малиновому аксамиту вечернего неба. Краски заката сулили к утру ветер.

На воде Колвы в такой час всегда две полосы. Тень и свет.

Полоса тени шире. Под самым берегом она темно-синяя. Зайдя за середину реки, тень постепенно зеленеет и наползает на полосу закатного света, где играют блестки солнечного пламени, будто плещутся там огненно-золотистые рыбки. Там, на светлой стороне, вода кажется бездонной, отражая крутой лесистый берег.

В чердынской крепости гудели соборные колокола.

Качался и тек над рекой, над всей округой густой вечерний звон, раскатывался в сизые дали, уходил за лесные вершины, облитые медью, вбирал в себя звучание всего прочего естества, живого и неодухотворенного – звоны воды, жужжание шмелей и пчел, голоса птиц и людской напев.

Доносился напев с речной поймы, где бабы ворошили граблями подмоченное дождями сено, доносился и с причаленных плотов на реке. Пел рабочий люд, хотя жизнь его и нерадостна. Протяжно пел, в лад вечерним колоколам...

На песчаной кромке городского берега – костер на костре, один подле другого. Над каждым – витой столбик пахучего смолистого дыма и какое-нибудь немудреное, но сытное варево в котле – каша, уха или щи. На том, лесном берегу, тоже костры, но их меньше и грудились они не так тесно.