Сказание о Старом Урале

Но волю свою все равно кого хочешь уважать заставит.

– Есть люди, кои меня помнят?

– Маловато таких. Может, кое-кто из стариков да старух еще не забыл.

– Сам Строганов знает, что я беглец с Чусовой?

– Со мной про это речи не было.

– Правду скажи!

– Вон как? Правду тебе? Изволь. Ему про тебя все ведомо. Где был и кем. Но чусовского житья тебе стыдиться нечего. Правильно жил. Кормчим ходил. Долгонько по чужим местам мыкался, а, глянь, опять к родным берегам воротился. Река наша хоша и сердитая, но от себя отпускать не любит.

– Про ватажников моих что скажешь?

– То и скажу: по ложке и каша.

– Не заскучали бы от мирного житья. От него лень и дурь на иных нападают.

– Задурят – остудишь. Небось не впервой тебе ретивых взнуздывать. А не ты, так и мы сами с усами! Впрочем, долго без дела сидеть хозяин мужикам твоим не даст. Станет вас в темные углы вотчин посылать, там строгановские порядки наводить... Почему это, Васенька, не спалось тебе прошлую ночку? В избе жарко было либо от чего другого?

– Заметил, стало быть, как бродил?

– Не слепой.

– Настенька вспомнилась.

– Старостина дочка?"

"– Она. Обещание дал на Чусовую воротиться. Вот вернулся, а о ней ни слуху ни духу. Верно, давно замуж вышла в чужие места?

– Здеся она.

– Может, знаешь, почему прячется? Все же суженой была, хоть и давнее это дело теперь.

– В земле Настенька спит.

Ермак низко склонил голову, долго молчал, вспоминая далекую молодость.

Спиря заговорил мягче:

– Знать, сердце-то в тебе не окаменело, Василий, коли затронула его моя весть? Через годок после твоего убега и померла. Сжил ее со свету родитель-злыдень, да еще людская молва.

– Да за что же?

– А ты сам припомни, как последний разок тайно с ней свиделся. Паренька мертвого без мужа родила, а вскорости, так и не встав с постели, вслед за ним в землю легла. На Утином погосте покоится. Посад, где ты с бабушкой жил, спалили. Сельчане то место кинули, а погост остался, только не на всех могилах кресты уцелели.

– Укажешь могилку?

– Укажу. Подле ее вечного покоя сосенку посадил. Жалел я бедную девку.

Тяжело вздохнул Ермак, глядя на реку. Восход золотил небеса, гомонили птицы. Поздняя кукушка начала робко пересчитывать чье-то долголетие.

– Люб ты ей был через меру, Настеньке-то. Много слез без тебя пролила.

– Да и я ее до сей поры не забыл.

– Знать, уж судьба ваша такая была. От нее, как от смерти, ни за какой пенек не спрячешься.

– Коли правда ту могилу знаешь, проводи меня сейчас к ней.

– Изволь. Садись вон в ту лодку, она ходчее других...

Спиря греб бесшумно. Лодка плыла подле берега, спугивая диких уток. То и дело с береговой гальки взлетали кулички. Быстрое течение Чусовой не мешало опытному гребцу.