Сказание о Старом Урале

Отойдет теперь. Прокатила беда лихоглазая. Спи, барин.

Афанасьевна на кухне снова взялась за Герасима."

"– Ишь ты, герой-бомбардир! Позабываешь мои наказы? Барин в избе генерал, а в бане ты над его судьбой единый начальник. Волосом седой, а ума меньше, чем у овечки.

– Да не грызи ты меня. Сам понимаю, что не по-ладному дело обернулось.

Слушая из-за двери перебранку слуг, Татищев виновато улыбался про себя, вспоминал, как Данилыч Меншиков, бывало, говаривал: «Повинную голову меч даже казнокраду не сечет».

Засыпал он, все еще слыша сердитые укоризны Афанасьевны:

– Горюшко мне с вами.

Как в баню с барином уйдете, я страхом за вас свой век укорачиваю. Весь Каменный пояс, весь Катерининск генерал наш в дюжем решпекте держит, а в бане над собой решпект взять не может. Чистая беда: как суббота – так в нашей избе банная оказия...

* * *Стемнело. Татищев еще спал, но филин, услышав в вое метели что-то понятное ему одному, заметался по клетке, захлопал крыльями и разбудил хозяина.

Татищев заметил в темноте огонек лампады. Крепко же спал, раз не слышал даже, как входили зажечь!

Приподнял голову, закашлялся: всегда кашлял, когда пробуждался.

Немец-лекарь уверял, что кашель у генерала от грудной болезни, но Татищев знал, что кашляет просто от старости и пристрастия к табаку.

Герасим, услышав, что Татищев проснулся, вошел в кабинет, зажег от лампадки четыре свечи в высоком бронзовом канделябре. Его подарил Татищеву датский капитан Беринг, посетивший Екатеринбург года два назад.

Огненные язычки свечей разогнали темноту по углам. От стола легла на медвежий ковер густая тень и наискось утянулась по полу чуть не до кровати, а на гладких изразцах голландской печки расплылось отражение самого Герасима, пока камердинер задергивал на окнах шторы.

– А поспал я хорошо, Герасим!

– Всякий сон силы крепит. Кажись, в горнице выхолодало? Эдакий ветрила любую теплынь выдует.

– Пожалуй, растопи печь. Посижу сегодня.

– Печь-то растопить недолго, только осмелюсь подать совет – до завтрева работку-то отодвинуть.

– Нет, Герасим, поработать надо. О многом надо с пером над бумагой подумать. С весны начну по-иному перелаживать жизнь в крае.

– Воля ваша. Только за одну ночь всех дум не передумаете, а отдохнуть – не отдохнете.

Когда Герасим вышел, Татищев сказал вслух:

– А ведь обиделся старик на меня, что не внял его совету.

Герасим принес охапку дров, уложил в печь, содрал бересту с полена, зажег от свечи и сунул под дрова.

Татищев прислушивался к завыванию ветра.

– Крепчает непогода?

– Полагаю, после полуночи надо доброго бурана ждать. Гляди, как лесной лешак – филин нахохлился. Говорят, здесь на Поясе филины раньше всех буран чуют.

В кабинет пробрался кот, прыгнул на постель, потерся о руку Татищева.