Сказание о Старом Урале

Он нагонял тоску на обитательниц красной комнаты, самой близкой к тем двум, что были отведены для обогрева демидовских борзых от зимней стужи.

Челядь называла комнату борзых «барской», а красную комнату «сучьей». Жили в ней девушки, предназначенные для любовных утех хозяйских гостей.

Кресло, обитое синим бархатом, стояло в комнате у самых дверей. Развалившись в нем, спала доглядчица за девушками, старуха Маремьяна – толстогубая, крючконосая, заплывшая жиром, одетая в бархатный бурнус с кружевами. Спала с разинутым ртом, укутав голову шалью. Из-за одышки она всегда засыпала сидя.

Печи истоплены жарко. Духота, насыщенная пряными запахами. Огонек лампады перед иконой. На чугунном столике с мраморной доской горят несколько свечей в канделябре, освещают лежащую на диване курносую пригожую Машку. В кресле рядом – дебелая, русоволосая Танька с вязаньем в руках, а рядом на ковре примостилась молодая синеглазая монашка. Неделю назад ее поймали верховые дозорные на екатеринбургской дороге. Монашку уже дважды жестоко били, требуя открыть свое имя и назвать обитель, откуда сбежала. Очутилась она в руках демидовских дозорных случайно: не захотела обойти Невьянск окольной дорогой, брести по лесным сугробам.

..

Вдоль стены пять кроватей в ряд. На одной из них спит сенная девушка Настенька.

Громко зевнув, Машка потянулась, хрустнула пальцами, сказала капризно:

– Кваску бы студеного! Жарища у нас, что в бане.

Танька искоса глянула на Машку:

– Пар костей не ломит. Жарко – разболокись. От кваса на тебя икота нападает.

– И то правда... Слышь, Тань, как воют, окаянные?

– Не глухая.

– Ведь опять соснуть ладом не дадут. Уж не к покойнику ли в доме?"

"– Типун тебе на язык.

Не каркай на ночь глядя! – Танька перекрестилась. – Право слово, Машка, завсегда ты будто ворона.

– А скажешь, не угадываю я загодя покойников?

– Потому и помолчи.

– Ладно. Боишься покойников?

– Помолчи. Отвернись к стене – разом заснешь.

– А мне спать-то и неохота. Лучше на огоньки глядеть. Девчонкой еще огоньки пуще всего любила. Особенно в костре-теплинке. Искорки летят, головешки потрескивают, а ты глядишь и о своем раздумываешь. Стану на свечки глядеть, все – огоньки живые.

Безразлично слушая разговор новых товарок, монашка вдруг спросила:

– Пошто это у вас псов в барских покоях держат?

– От стужи берегут.

Дорогие. Иные бабьим молоком выкормлены.

– Господи!

– А ты, Машка, – строго сказала Танька, – не торопись сор из избы выносить.

– Обет молчания не давала. Пусть люди знают, – громко и зло произнесла Машка. – Вон у христовой невесты даже рот распахнулся, до того порядкам нашим дивится. Думает, сбрехнула я попусту. А вот и расскажу ей, как у нас щенят борзых женской грудью вспоили.

– Замолчала бы, Машка!

– Отвяжись, Танька! Не стану молчать.