Сказание о Старом Урале

После смерти, в один год с Петром, Никиты Демидова-Антуфьева троим сыновьям достались тринадцать уральских заводов, поместья на Чусовой и Каме, роскошные дворцы в Петербурге, Москве, Невьянске, Тагиле и Ревде, десятки тысяч десятин уральских угодий с рудниками и девственными лесами.

Акинфий занял в роду место отца, готовый ко всему, что его ожидало перед лицом новых властелинов на престоле и у подножия трона, перед лицом старого родовитого дворянства и многочисленных иноземных хищников, тянувшихся к богатству.

Бесшумно отворилась дверь опочивальни. Седенький камердинер Самойлыч подбросил в огонь камина свежих поленьев.

– Стало быть, не ложились?

– Нога докучает. Колено болит.

– Может, утрось застудили, верхом катаясь?

– Сусанна Захаровна меня не спрашивала?

– Барыня тоже не спят-с. Все изволят ходить-с по опочивальне. Собаки в доме ее тревожат.

– Понять не могу, с чего воют?

– Кто их знает? Без причины животное не завоет. Дозволю доложить, злее всех воет кобель Татищев.

Демидов усмехнулся. Он знал, что эта кобелиная кличка, присвоенная псу после вторичного прибытия начальника на Урал, уже стала известна ненавистному сановнику.

– Характером мой кобель весь в него, в начальника Урала. Скулит, воет и беспричинно тоску нагоняет.

– Может, припарку из мяты на колено дозволите наложить? Или лекаря разбудить?

– Ничего не надо.

Самойлыч снял со свечи нагар.

– Так не спит, сказываешь, Сусанна Захаровна?

– Никак нет-с, изволит бодрствовать.

– Поутру разузнай у дежурной девки, правда ли собачий вой ей докучал. Не позабудь.

* * *После полуночи собачий вой как будто притих, но и тишина не отогнала от Акинфия докучной бессонницы.

Сидя в кресле, он сжимал веки.

Сознание на минуты мутилось, подергивалось тонкой пленочкой сна, но тут же прояснялось. Мысли расползались, разбредались, как сытые мыши в сусеке с зерном. За окном трещали от мороза деревья так громко, что Демидов вздрагивал и морщился. Он все настойчивее думал о Сусанне. Может, и она попросту соскучилась, не спит от одиночества и потребности в ласке? Мучается бабьей гордостью, потому и морит себя и его разлукой?

Эти мысли заставили его действовать. Он поднялся. Громоздкий, широкоплечий, как медведь, вставший на задние лапы. Вылитый отец, только тучнее, да и неуклюжести больше: обленился за последние годы, меньше мыкался по краю, совсем не воздерживался в пище.

Еду любил жирную, отрастил котомку живота. Теперь на нем не сходится ни один столичный камзол. Все будто с чужого плеча...

Решил идти к ней. Запахнул халат, опоясался кушаком с кистями. Надел парик: Сусанна не терпела простоволосья. Взял канделябр, выплеснул из свечей топленый воск. Его руку при этом окатили капли горячего воска. Тут же они остыли светлыми лепешками на волосатой коже.