Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

Большие, в четверть воловьей туши куски замороженного китового жира. Вход в пещеру был открыт, а многочисленные следы животных внутри свидетельствовали, что стражники забросили свои обязанности.

Но не это было важнее всего.

В двадцати шагах от этого схрона, в яме, выкопанной в снегу, валялись останки нескольких собак. А точнее — шести. Шесть черепов, сотни костей поменьше. Дух указал на собак, на пещеру, наполненную жиром, на себя. В этих жестах не было обвинения, только бессилие и печаль.

И вопрос: зачем?

Альтсин вздохнул. История, которая разворачивалась перед его глазами, вдруг сделалась простой, обрела глубину.

Черной, словно ледяные глаза морских тварей. Этот лед наполнил его вены, перехватил дыхание, затянул туманом взгляд.

Он вернулся в дом. Уселся на костяной табурет. Не смотрел на мужчину. Пока нет.

— Когда вы ждали корабли?

Лежащий не ответил. Только скривился и заворчал, будто пес.

— Месяца два назад, верно? Весна приходит сюда чуть раньше, чем на восточные земли. Но в этот год — не пришла. Корабли не приплыли.

Единственным ответом оставалось молчание.

— Запасы у вас закончились много дней назад, а человек — это не животное, не сумеет выжить, жуя кожу и заваривая китовый жир.

Альтсин поерзал на табурете и наконец посмотрел на пленника. Пылающий взгляд пары светлых, словно утреннее небо, глаз ввинчивался в него.

— Ты не знаешь, что такое голод. — Голос мужчины был скользким и липким, словно кусок подгнившего жира. — Не знаешь, что такое врехх.

Врехх — голодное безумие, это понятие происходило из языка горных кланов, обитающих дальше прочих на северо-западном побережье. Врехх — безумие, наводимое на человека одиночеством, отсутствием солнечного света и беспрестанным стоном северных ветров.

Но прежде всего — голодом. Жутким, отбирающим разум, превращающим свои жертвы в вампиров, что питаются человеческим мясом. Мать, охваченная таким безумием, перегрызает горла собственным детям, хлебая горячую кровь, а отец — четвертует тела и дочиста обгрызает мелкие косточки. Когда уже нет жертв, детей, стариков и прочих взрослых, раскапывались свежие могилы, а когда заканчивалось и это, отрубали себе руки и ноги, обрезали уши и носы.

Ели.

Эти знания вдруг сделались частью его сознания, словно он сам от рождения обитал в здешних горах.

Но одновременно пришло и другое осознание. Люди, на которых опустилось голодное безумие, заканчивали обтянутыми кожей скелетами, воющими в небеса. А этот мужчина был худым, но не голодающим; безумным, но не сумасшедшим. Нет. Тут дело в чем-то другом.

— И отчего вы не ушли отсюда, когда корабли не прибыли?

— Как? Чем? Пешком через Лохарры? Без еды? Без…

— Санями. У них были собаки. Люди не могут питаться одним китовым жиром, но собаки — могут. Да и они бы смогли.