Случайная вакансия

Бывали такие переборы струн, такие ритмы, от которых вздрагивало всё его существо; вот и в Гайе Боден было нечто такое, что действовало на него примерно так же.

Он прикурил вторую сигарету от первой и бросил ненужный окурок в воду. Тут до него донеслось знакомое шарканье по узкому уступу, и, высунувшись из расщелины, он увидел, как приближается Пупс: прямо в чёрном костюме тот жался к вертикальной стене обрыва, перебирал руками от выступа к выступу и боком подползал к пещере, где сидел Эндрю.

— Пупс.

— Арф.

Эндрю поджал ноги, чтобы пропустить Пупса в «каббину».

— Задолбали, — сказал Пупс, вползая в пещеру.

Неловкий и голенастый, он смахивал на паука; траурный костюм подчёркивал его худобу.

Эндрю протянул ему сигарету. Пупс всегда прикуривал будто на ветру: старательно защищал пламя ладонью и слегка хмурился. Он затянулся, выпустил из «каббины» колечко дыма и ослабил тёмно-серый галстук. Вид у него в этом костюме был, в общем-то, совсем не дурацкий, но Пупс выглядел в нём старше своих лет; на коленях и обшлагах остались следы от скалолазания.

— Можно подумать, они и вправду были голубки, — выговорил Пупс после очередной глубокой затяжки.

— Кабби расстраивается, да?

— Расстраивается? Да он истерит. До икоты себя довёл. Вдова и та сопли не распускала.

Эндрю усмехнулся. Пупс опять выдул колечко дыма и подёргал себя за оттопыренное ухо.

— Пришлось откланяться пораньше. Тело ещё не предано земле."

"С минуту они молча курили и смотрели на илистую воду. Размышляя над фразой «Пришлось откланяться пораньше», Эндрю подумал, что у Пупса гораздо больше свободы, чем у него. Между Эндрю и свободой стояли Саймон и его злоба: в Хиллтоп-Хаусе легко можно было схлопотать по башке, всего лишь попав под горячую руку.

Однажды на уроке по философии и религии его воображение захватила тема языческих богов, отличавшихся беспричинной гневливостью и жестокостью; на заре цивилизации люди пытались их умилостивить. Тогда Эндрю впервые задумался о сущности правосудия, как он её понимал: отец представился ему языческим богом, а мать — верховной жрицей, которая берёт на себя толкование и заступничество, доказывая, чаще всего безуспешно, вопреки очевидному, что в основе всех поступков её божества лежат великодушие и целесообразность.

Пупс прислонился головой к каменной стене «каббины» и стал пускать кольца дыма в потолок. Он готовился сказать Эндрю то, что собирался. Во время отпевания, пока отец хлюпал и рыдал в платок, он в уме репетировал, как начнёт. Нетерпение было так велико, что он едва сдерживался, но твёрдо решил не комкать такое известие. Для Пупса сказать было не менее важно, чем сделать. Он не хотел, чтобы Эндрю подумал, будто он только за этим и примчался.