Снег на кедрах

Абель Мартинсон защелкнул на подсудимом наручники и, дав жене перекинуться напоследок парой слов с мужем, увел того в камеру.

– Тебя освободят, – успокаивала мужа Хацуэ. – Вот увидишь, они поступят по справедливости.

– Не знаю, – ответил Кабуо. – Но как бы там ни вышло, я люблю тебя, Хацуэ. И детей, передай им.

Нельс Гудмундсон собрал бумаги и опустил в отделение портфеля. Эд Сомс, пребывая в благостном расположении духа, не стал запирать зал, понимая, что это единственное теплое место, больше людям некуда податься. Многие свободно расположились на скамейках или прохаживались между рядов, вполголоса строя предположения об исходе процесса. Эд встал у двери кабинета, куда удалился судья Филдинг; стоя с заложенными за спину руками, он походил на королевского лакея, застывшего в подобострастной позе. Время от времени судебный пристав сверялся со своими часами.

Сидевший на галерее Исмаил Чэмберс просматривал сделанные записи, время от времени поглядывая на Хацуэ. Слушая ее, когда она давала свидетельские показания, он особенно остро ощущал, что стоит за каждым ее выражением, за каждой паузой. Ему захотелось снова вдохнуть ее запах, зарыться руками в ее волосы. Желание вернуть Хацуэ было таким же сильным, как и желание обрести цельность, зажить другой жизнью.

Листки с маяка лежали в левом кармане брюк Исмаила; надо было лишь встать, пройти через зал к приставу и попросить о разговоре с судьей. Вытащить из кармана листки, развернуть, показать и пройти в кабинет судьи мимо пристава с вытянутым от удивления лицом. Судья поморгает сквозь очки, пододвигая мерцающие в канделябре свечи ближе, а когда до него дойдет смысл записей, уставится на него, Исмаила. «В 1:42 грузовое судно начало резко поворачивать. Часы в кармане Карла Хайнэ остановились в 1:47». Никаких дальнейших объяснений не требуется.

Как там сказал Нельс Гудмундсон в своей заключительной речи? «Обвинитель, господа присяжные, ожидал, что вы прислушаетесь к его доводам, основанным на предвзятых суждениях… И мистер Хукс рассчитывает именно на это. Что вы поддадитесь эмоциям, справедливым разве что десять лет назад, когда шла война». Но десять лет – это совсем недолго. Как он, Исмаил, может не поддаться эмоциям, живущим своей жизнью, отдельной от него, и тем не менее таким же осязаемым, как фантомная рука, от иннервации которой он до сих пор отказывался? То же самое и с Хацуэ: она давно уже не с ним, но он все не может забыть ее. Хацуэ отняла у него история, непредсказуемая и равнодушная к надеждам и стремлениям людей.