Сны инкуба

И у меня в голове шепнул голос Жан-Клода:

— Хочешь, ma petite, я тебя научу, как кормиться этой похотью, кормиться, не прикасаясь?

— Сам знаешь, что хочу, — шепнула я в ответ.

И стало так, как было раньше в истории с Примо — он будто оказался в моей шкуре, и я стала знать то, что знал он. Я знала, как открыться и втянуть в себя густой воздух. Это было не как дыхание, не как будто питаешься от прикосновения, это действительно было ближе к тому, будто тянешь воздух метафизическими горстями, тянешь похоть в себя горсть за горстью. Необычайнейшее ощущение, как будто похоть — шёлк или атлас, а я втягиваю её в себя, будто складки шелка уходят в какую-то дыру у меня в коже.

Ощущение — будто я сделала в себе рану и втягиваю что-то в неё. Ощущение на грани боли.

Голос Жан-Клода у меня в голове:

— Когда потренируешься, это не будет так некомфортно.

— Мерзкое ощущение.

— Но ты ведь насыщаешься?

Мне пришлось подумать над этим, потому что я думала только о том, как это неприятно — тянуть в себя чужую похоть. Но, подумав об этом, я поняла, что да, насыщаюсь. Мне уже было не так холодно, но…

— Случалось тебе так наполниться?

— От голода спасает, но наесться — нет.

Не знаю, что бы ответила я на это, но вдруг передо мной оказался Натэниел. Наверное, он что-то сказал, но я не расслышала.

— Я говорю: не хочешь поиграть с котёнком?

Жан-Клод убрался у меня из головы, и я прекратила кормиться от публики. Все исчезло, вообще все, остались только лавандовые глаза на краю сцены. Он протягивал мне руку. Слышались истеричные женские голоса:

— Я не робкая… давай я, раз она не хочет! Брэндон, Брэндон, она тебя не хочет, а я хочу…

Я вложила руку в его ладонь, но скорчила рожу, показывая, как мне все это не по душе.

Не люблю танцевать на глазах у чужих, даже у своих. И чтобы меня вытащили на сцену в стрип-клубе — это уж как хотите, некомфортно. До этой минуты я не очень себе представляла, как это будет — поставить ему засос. На сцене, при всем народе… фу!

Я вышла на сцену, спотыкаясь, потому что помнила про свою короткую юбку и отсутствие чего-либо под ней, и вышла на сцену очень по-дамски. Беда в том, что сцена-то высоко, и я споткнулась, а он меня подхватил и бросил на меня взгляд. Этот взгляд был для меня последним убежищем, в нем читалось: если ты не можешь, я не буду приставать.

Он бы так и сделал, но я знала: если не я, так это будет другая. Честно говоря, я не знала, каково мне было бы смотреть, как его лапают, или как он лапает другую женщину. И тот факт, что я считала меньшим злом, если прямо на сцене буду виснуть на нем я, а не другая, ясно говорил о том, что мои моральные приоритеты сильно пошатнулись.

На сцену вынесли стул, я его только сейчас заметила. Деньги исчезли из-под завязки стрингов — наверное, он их переложил в кучу на краю сцены.