Сны инкуба

От подобной интонации любой, кто меня знает, мог бы забеспокоиться.

Если Арнет и среагировала, то никак этого не проявила.

— Жиголо, — сказала она. Бросила это слово мне в лицо как что-то острое и жёсткое, будто кулаком двинула.

Я засмеялась, и ей это не понравилось.

— Чего тебе так смешно? Я тебя с ним на сцене видела, Блейк. Видела, что ты с ним делала — ты и этот твой вампир.

Тут я вытаращилась на неё, потому что вроде бы у меня забрезжило, чего её так достало.

— Так ты под впечатлением, будто я вытащила Натэниела с улицы ребёнком и сделала своим мальчишкой-проституткой?

Она отвернулась:

— Если так сказать, получается глупо.

— Ага, — согласилась я.

Она повернулась ко мне, ещё сердясь."

"— Я видела, что ты с ним вчера делала. Ты его приковала цепями. Ты его била. Ты его унижала перед всем народом.

Тут уже мне пришлось смотреть вдаль, потому что я думала: как ей объяснить, не объясняя слишком многого. И ещё думала, а обязана ли я что-либо объяснять Джессике Арнет. Если бы нам не надо было работать вместе, и если бы я не опасалась, что она увиденным поделится со всем составом группы, я бы, может, ничего не стала бы объяснять, но работать вместе нам надо, и я не хотела, чтобы её версия событий обошла всех наших ребят.

Хотя и моя версия событий, стань она широко известной, вряд ли была бы лучше. Почти все полисмены в душе консерваторы.

Как объяснить слепому, что такое цвет? Как объяснить, что боль может быть наслаждением, человеку, у которого это в схеме не пропаяно? Никак, но я все равно попыталась.

— Я долго не могла понять, чего Натэниел от меня хочет.

Она посмотрела на меня в ужасе:

— Ты обвиняешь его? Ты возлагаешь вину на жертву?

Разговор пошёл не туда.

— Ты видала когда-нибудь человека, слепого от рождения?

— Чего? — нахмурилась она.

— Такого, который никогда не видел цветов.

— Нет. А какое это имеет отношение к Натэниелу?

— Ты слепая, Джессика. Как мне объяснить тебе, на что похож синий цвет?

— Чего ты лепечешь?

— Как мне тебе объяснить, что на сцене Натэниел получал удовольствие, что он в каком-то смысле силой меня втянул в эту ситуацию?

— Это ты жертва? Перестань, не ты была в цепях.

Я пожала плечами:

— Я как раз и говорю, что на сцене вчера ночью не было жертвы, была лишь группа взрослых, действующих по взаимному согласию.

Она замотала головой:

— Нет. Я понимаю, что я видела.

— Ты понимаешь, что чувствовала бы ты, если бы тебя приковали цепями на сцене и так бы с тобой обращались. И ты принимаешь как истину, что, раз ты бы это чувствовала, то это чувствует и любой другой. А чувства у людей разные.

— Я знаю, я не ребёнок.

— Так и не веди себя, как ребёнок.

Она встала и уставилась на меня, стиснув опущенные руки в кулаки.

— Я не веду себя как ребёнок.

— Да, ты права.